За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

нам вина-то не ведро нужно. Завтра профилактику делать, надо быть в готовности. Айда, ребята, ко мне. У моей Матвеевны есть, кажется, какая-то своедельщина.4

В доме у Недогонова чисто было, просторно. Старинные, сработанные из вершковых плах, лавки потеснила светлая лакированная мебель. На видном месте, у заборки, стоял шкаф для посуды, в углу раскорячился на тоненьких ножках дорогой телевизор, стол стоял посередь горницы, и вокруг него сбились венские стулья.

Вроде и не к месту были тут лавки, но не мешали они новой мебели. Все тут устоялось, притерлось все, и нельзя, казалось, ничего убрать — пусто станет и уже не будет в горнице прежней домовитости.

Хорошо было в избе. За распахнутыми окнами качались ветки черемухи и чуть внятно пахло сосновой смолой. Саша Рыжий вожделенно посопел: может, учуял едва уловимый в доме свежий дух сосны, однако наставлял нос на кухню и, кажется, принюхивался в первую очередь, чем тянет оттуда. Он, не чинясь, прошел в передний угол к столу, сел свободно, но, когда выплыла из кухни со шкворчащей яичницей дородная Матвеевна, громыхнул стоптанными сапогами, убрал ноги под лавку.

— Не поджимайся. Грозы не будет. — Недогонов выставил на стол запотевший графинчик малиновой настойки.

Саша Рыжий подмигнул Витьке, оживился.

— Это у меня… Как его? Вот ведь, черт, память!

— Условный рефлекс, — подсказал Витька.

— Точно, условный рефлекс. Когда появится поблизости от меня женщина, я, как штык, чтобы помочь при надобности…

Врал Саша Рыжий. Ровесником был он Витьке, в армии вместе служили, вместе вышли в сержанты, а потом, дома, Саша Рыжий обскакал его: женился через неделю после демобилизации и пребывал теперь двадцатишестилетним отцом семейства, в котором росли дочь и — в отца — рыжий сынишка.

Жену Саша Рыжий высватал из соседней деревни Степановки. Была она рослая, крута характером и держала мужа в строгости. Однако случалось, что Саша Рыжий, презрев все опасности, давал себе потачку — приходил домой навеселе. Тогда скандал затевался в семье, и всякий раз свершалось отлучение от жены Саши Рыжего. Летом спал он при вынужденном холостяцком положении на сеновале, зимой перемогался на коротком диванчике и самым примерным поведением доказывал, что взялся за ум.

Побаивался Саша Рыжий жены, но не скажешь же тут, что при виде любой дородной женщины делается ему не по себе.

Впрямую своей семейной жизни Саша Рыжий не касался — в этом случае, чего доброго, и поддеть могли, — говорил больше об уважительном отношении к женщине: мать, мол, она, почитать ее надо, а она в долгу не останется.

— Я, например, к своей Насте со всем уважением. Ну и она соответственно. Худо с водкой, а есть, знаю, у ней про запас бутылка. — Хватил Саша Рыжий через край, но отступать было поздно и храбра добавил: — С устатку сегодня обязательно побалует.

— Пол-литра-то тебе, Саня, пожалуй, многовато, а работу мы и тут вспрыснем. — Недогонов поднял рюмку. — Давайте, ребята, выпьем, чтобы дождь хороший надуло. Не в добрый срок, правда, но, коль перепадет, все какой-нибудь прок будет.

— Нужен дождь, — поддержал хозяина Саша Рыжий, плеснул в рот настойку, поморщился — кислятина, мол, но ничем больше не выдал своего недовольства и, угождая Недогонову, повел речь о деле. — Кабы помочило разок, озими первого сева сразу бы в рост пошли. Вода и солнце всему причина.

— Так уж и всему?

— А как же, Аким Петрович? Сама жизнь из воды вышла, а потом ее солнце до ума доводило.

— В нашем деле и земля кое-что значит.

— Ха. Вон у башкир, взять, пашня не чета нашим суглинкам, а картошка, говорят, нынче совсем не уродилась, потому как ни разу, рассказывают, не дождило у них по-настоящему, — уверенно возразил Саша Рыжий, но заюлил тотчас — кто знает, что у Недогонова на уме, — осадил себя, стал ваньку валять: — Земля, она, само собой, опора. На ней живем, — и щурился хитровато: посмотреть, дескать, надо, куда ты потянешь, Аким Петрович.

— Сколько ты, Саня, сегодня получил?

— Сто двадцать рублей.

— Маловато.

— Мне и этого за глаза. Не семеро по лавкам сидят.

— Маловато, — повторил Недогонов. — А ты, Викторка, сколько отхватил?

— Триста.

— Прытко скачешь. Машину иной раз и осадить надо, а не то, может статься, беды наделаешь.

— Уж как умею.

— Н-да… Вот и выходит, что оба вы худо работаете.

— Как тебя понимать, Аким Петрович? — насторожился Витька.

— Побывай как-нибудь на Афониной елани, может, и возьмешь что в толк.

Витька переглянулся с Сашей Рыжим. Тот пожал плечами: не доходит, мол, хоть убей, что к чему, и вопрошающе скосил глаза на графинчик. Но Недогонов наливать не торопился, ждал от Витьки ответного слова. Саша Рыжий заерзал, смекнул, что затевает Недогонов серьезный разговор, не бывать, знал, тогда доброму застолью, и наладился повернуть разговор на другое:

— Сходит, — отмахнулся и, пользуясь тем, что Матвеевна ушла во двор, стал было рассказывать анекдот, но вдруг хлопнул себя по лбу: — Витька, тебе ж на свидание бежать надо. Милаха твоя приехала.

— Откуда? Из сельпо с товаром?

— Не эта, не Клавка. Ольга из Степановки.

— Ты, Саня, говори, да не заговаривайся. Шутка к месту хороша.

— Честное слово. Настя моя еще вчера где-то узнала. Все утро пела: чё теперь будет да чё сотворится.

Понял Витька: не врет Саша Рыжий. Когда хвастал он, говорил взахлеб, а тут как по нужде сказал.

Витька встал. Чувствовал, что занялось лицо жаром, и, чтобы скрыть смятение, пригрозил Саше Рыжему:

— Ну, смотри. Если что не так, ты меня знаешь.

— Еще бы! — вслед Витьке хохотнул Саша Рыжий.

5

Во дворе у Недогонова скопилась темнота, на улице сгущались сумерки, и на небе, как первые всходы, проклюнулись еще нежаркие звезды. В ольховнике, около ручья, колыхалась тонкая пока ряднина тумана. Мала вода — ручеек, а