Вызов триумфатору - Алекс Хай
— Четыреста — раз! Четыреста — два! Четыреста — продано!
Великий князь принял коробочку с запонками и повернулся к супруге.
— А вы, душа моя, говорили, я ничего себе не покупаю…
Великая княгиня рассмеялась, и этот смех — лёгкий, живой — разрядил зал. Гости заулыбались, и напряжение, вызванное присутствием монаршей особы, немного отступило.
Яйцо-сюрприз ушло Волконскому за тысячу шестьсот — князь боролся с Сазоновым, который, видимо, решил купить работу, чтобы изучить технику. Но проиграл, хотя принял это с достоинством.
Настольные часы с гильошированной эмалью эксклюзивом не были. Ставки начались вяло — четыреста пятьдесят, пятьсот, пятьсот пятьдесят. И вдруг тишину зала разрезал голос:
— Семьсот.
Руку поднял Осипов. Старейший мастер Гильдии, легенда артефактного дела.
— Фаберже лучше всех в империи умеют делать технику гильоше, — пояснил он.
Никто не стал перебивать. Аукционист зафиксировал ставку, и часы ушли Осипову.
— Господа, седьмой лот! Последний и главный! — Аркадий Львович набрал полные лёгкие воздуха. — Диадема с бразильскими александритами в стиле ар-деко! Тысяча девятьсот семьдесят шестой год! Работа двух мастеров — Василия Перхина и Фридриха Агафоновича Фаберже! Платиновое кружево, двадцать четыре чистейших бразильских александрита, бриллиантовая россыпь. Эксклюзивное изделие, господа! Стартовая цена — две тысячи рублей!
Диадему выставили на отдельном постаменте, и свет заиграл в камнях — александриты переливались от жёлто-зелёного к ало-пурпурному.
— Две двести! — выкрикнула Юсупова.
— Две пятьсот! — тут же перебила Шувалова.
— Две восемьсот! — Не сдавалась Юсупова.
— Три тысячи! — вмешалась Долгорукая. Княгиня явно вошла во вкус после покупки стрекозы.
— Три пятьсот! — перебила Шувалова и стукнула тростью о пол.
— Четыре тысячи! — и снова Юсупова. Голос княгини стал стальным. Татьяна Борисовна не привыкла проигрывать.
— Четыре пятьсот! — Долгорукая, побледнела, но не желала уступать.
Зал гудел. Аркадий Львович дирижировал торгами с мастерством виртуоза — подогревал, подзадоривал, выдерживал паузы.
— Четыре тысячи пятьсот от княгини Долгорукой! Кто больше? Дамы, господа, это уникальная диадема, работа двух великих мастеров, вторая половина двадцатого века, подобных нет ни в одной коллекции…
— Шесть тысяч, — спокойно произнёс великий князь.
В Зеркальной галерее воцарилась тишина.
Великий князь поднял руку так небрежно, словно иной клерк заказал кофе с собой по пути на службу. Великая княгиня рядом с ним слегка покраснела, но улыбалась.
Юсупова посмотрела на великого князя, перевела взгляд на диадему, потом снова — на великого князя. И медленно опустила руку. Торговаться с Романовым за ювелирное изделие можно — но выглядеть жадным в присутствии племянника императора не хотел никто.
— Шесть тысяч — раз! Шесть тысяч — два! Шесть тысяч — продано! Диадема с александритами уходит его императорскому высочеству! Господа, благодарю вас за великолепные торги. Уверен, эти лоты станут украшением вашей коллекции…
Раздались овации. Великий князь принял диадему и тут же возложил её на голову супруге. Мария Александровна засияла — александриты вспыхнули алым и пурпуром, бриллианты засверкали, отразив свет люстр, и великая княгиня стала похожа на королеву из сказки.
Что ж, Дом Фаберже начинал дворянскую жизнь так, как и полагалось: с щедрости.
* * *
После аукциона гости перешли в Белый зал на банкет.
Двести приглашённых расселись за идеально сервированными столами. Серебряные блюда, фарфоровые сервизы, хрустальные бокалы, пять перемен блюд… Подавали устричный суп, стерлядь по-царски, телятину с трюфелями… Словом, меню, достойное привередливой аристократии.
Я сидел между графиней Ростовцевой и князем Волконским и вполуха слушал рассказ Волконского о том, как он нашёл оригинальное перо Пушкина при реставрации кабинета. Ростовцева, со своей стороны, рассказывала о планах открыть благотворительный фонд и интересовалась, не согласится ли Дом Фаберже стать попечителем.
Отец произнёс тост и поблагодарил гостей, великий князь тоже сказал несколько слов. Потом тосты пошли один за другим: Ковалёв, Осипов, Строганов, даже Бертельс осмелел после пары рюмок и выдавил из себя нечто комплиментарное.
Торт внесли под аплодисменты, и я понял. Почему Лена так на нём настаивала. Это было пятиярусное чудо из кондитерской «Норд», украшенное нашим гербом из марципана и съедобного золота на верхнем ярусе.
Мать разрезала первый кусок — как полагалось хозяйке. Зал гудел, как улей — довольный, сытый, размягчённый шампанским и хорошей кухней. А я поглядывал на часы: десять вечера. Время бала.
Оркестр в Мраморном зале заиграл полонез — это был сигнал к началу.
Гости потянулись в танцевальный зал. Всё пространство ожило, наполнилось движением, светом, шелестом платьев и звоном фужеров. Оркестр играл величественную мелодию, как и полагалось для открытия бала.
По протоколу бал должны были открывать хозяева вечера — Василий и Лидия Павловна. Но присутствие великого князя внесло корректировки.
Алексей Николаевич подошёл к матери и протянул руку.
— Лидия Павловна, окажете мне честь?
Мать на мгновение замерла — глаза расширились, щёки вспыхнули. Великий князь приглашал её на первый танец. Её — жену ювелира, бывшую купчиху…
— Почту за величайшую честь, ваше императорское высочество, — она присела в реверансе и приняла его руку.
Одновременно великая княгиня повернулась к Василию.
— Василий Фридрихович?
Отец поклонился и подал руку великой княгине. Две пары вышли в центр зала. Оркестр перешёл от полонеза к вальсу — венскому, лёгкому, кружащему.
Гости впились глазами в эту картину и не смели даже кашлянуть. И теперь уже точно не посмеют обсуждать наш статус.
Когда танец закончился, зал взорвался аплодисментами. Оркестр тут же заиграл следующий вальс, и пары начали выходить на паркет.
Денис подошёл к Лене и протянул руку. Лена с улыбкой приняла приглашение, и они закружились среди других пар.
Граф Ушаков-старший стоял у колонны и наблюдал. Лицо его оставалось каменным, руки были сложены за спиной. Вряд ли он догадывался о чувствах своего сына к моей сестре, но даже танец, кажется, не особо одобрял. Денису придётся приложить много усилий, чтобы выбить из отца согласие…
А вот графиня Ушакова, напротив, улыбалась. Немного лукаво, с хитринкой, как улыбаются женщины, которые давно знают то, что мужчины ещё только начинают понимать.
Я подошёл к Алле, воспользовавшись тем, что её родители беседовали с Долгорукими на другом конце зала.
— Алла Михайловна. Окажете ли вы мне честь?
— С удовольствием, Александр Васильевич.
Мы вышли на паркет. Музыка несла нас, а моя партнёрша танцевала так легко и изящно, что мне было достаточно только чуть направлять её. Казалось, ноги девушки едва касались пола.
Алла была очень близко. Тонкая рука на моём плече,
