Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов

Судя по состоянию Тульского, он находился в таком же положении. Его плечи опустились, грудь вздымалась учащенно, а руки дрожали от перенапряжения. Кожа приобрела восковой, почти мертвенный оттенок, а глаза лихорадочно горели неоном. Он балансировал на грани полного физического и эмоционального истощения.

Между нами повисла тяжелая тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием и далекими звуками ночного леса. Мы смотрели друг на друга, оценивая раны, прикидывая и прикидывая собственные шансы на победу.

— Ты — Тварь! — выдохнул я, едва отдышавшись. Голос прозвучал хрипло, горло пересохло от жажды и напряжения, каждое слово давалось с трудом. — Конченая Тварь! Убил парней исподтишка, в спину! Зарезал их во сне, как скотину на бойне! Это не по-арийски! Это мерзко! Ты хуже животного!

Тульский расхохотался — коротко, истерично, звук вырвался из его груди как клокочущий хрип.

— Я не верю апостольникам, — усмехнулся он, утирая кровь со лба тыльной стороной ладони. Алые потеки размазались по лицу, смешиваясь с потом и грязью, делая его похожим на театральную маску злодея. — А тебе — особенно! Ты всегда был со мной недостаточно откровенен, Псковский. Всегда что-то скрывал, всегда держал камень за пазухой, всегда смотрел так, словно прикидываешь, как бы получше меня убить. Я знаю твою породу — такие, как ты, в решающий момент предают. Предают тех, кто им доверяет. Лучше я убью тебя первым, чем буду ждать, когда ты всадишь меч мне в спину!

— Я апостольник не больше, чем ты! — крикнул я, позволяя ярости снова захлестнуть разум, и снова атаковал, бросаясь вперед с поднятым мечом.

Это было опрометчиво. Любой наставник сказал бы, что я совершаю фатальную ошибку. Ярость — плохой советчик в бою, она делает движения предсказуемыми, лишает гибкости мышления, заставляет делать глупости. Но я не смог сдержаться, не смог остановить себя, не смог скрыть эмоции. Образ Свята и Юрия, лежащих в луже крови, стоял перед глазами яркой картинкой и толкал меня вперед, к мести, к крови, к смерти — Тульского или моей, уже не важно.

Наши мечи встретились с оглушительным лязгом. Я давил и пытался сбить его с ног, используя преимущество в весе. Но Тульский упирался изо всех сил, и мы застыли в этом положении — клинок к клинку, лицо к лицу, так близко, что я чувствовал его горячее дыхание, пахнущее кровью и желчью. В глазах Ярослава плескалось безумие, смешанное с торжеством хищника, загнавшего добычу в угол и готового нанести последний удар.

— Слабак, — прошипел он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты всегда был слабаком, Псковский! Прятался за спинами друзей, играл в благородство, пока другие делали грязную работу! Строил из себя принца, хотя ты всего лишь убийца, такой же, как я!

Я оттолкнул его, и Тульский пошатнулся, едва устояв на ногах. Нанес диагональный удар, который он заблокировал в последний момент. Развернулся на месте, используя инерцию, и атаковал снова — ударил сверху, вложив в него всю свою силу. Ярослав уклонился с проворством кошки, и мой меч ушел в землю, глубоко вонзившись в мягкую почву. Я рванул его обратно, но потерял драгоценную долю секунды, и этого хватило опытному бойцу.

Его клинок прошел по моей спине, оставив глубокий порез, из которого хлынула кровь. Я зашатался, зашипев от боли, но все же удержался силой воли и отскочил назад, прихрамывая. Спина горела огнем, каждое движение отдавалось острой болью, пульсирующей в такт сердцебиению, но я мог стоять, мог двигаться и мог сражаться.

Мы снова разошлись по противоположным сторонам поляны, тяжело дыша и истекая кровью из множественных ран. Два израненных ария стояли друг перед другом, и каждый знал, что следующая атака может стать последней.

— Устал? — спросил Тульский, переводя дыхание. — Уже готов сдаться? Брось меч, и я подарю тебе быструю смерть! Обещаю!

— Никогда, — прохрипел я, сжимая меч до боли в пальцах. — Я убью тебя, Тварь!

— Тварь? — он расхохотался — коротко, истерично, звук больше напоминал кашель, чем смех. — Не больше, чем ты! Я делал то, что было необходимо — обеспечивал выживание Крепости! Делал то, что не смог бы сделать ты, потому что у тебя не хватило бы духу! А ты… Ты просто не понимаешь, что такое настоящая власть. Что такое ответственность за сотни парней и девчонок! Ты всегда был наблюдателем, Псковский! Сторонним наблюдателем, чистоплюем, который находит оправдания, чтобы лишний раз не замарать руки в чужой крови!

Мы медленно шли по границе воображаемого круга, наставив друг на друга клинки. Оружие дрожало в наших ослабевших руках. Каждый искал момент для атаки, каждый пытался вычислить следующий ход противника. Это была игра в кошки-мышки, где ставкой была жизнь.

— Я не Тварь, Псковский, — обессиленно повторил Тульский, и в его голосе впервые за весь бой прозвучало нечто похожее на искренность. — Ты всегда знал, что я убью Ростовского! И он знал тоже! Мы все это знали! Это был лишь вопрос времени и удобного случая. Кроме того, власть тверда лишь пока она едина! Один командир, одна воля, один путь к победе! Расколотая власть — это слабая власть. Ты же сам говорил, что не хочешь командовать. Значит, командовать буду я. И мне нужна абсолютная, неоспоримая власть над командой!

Его слова резанули по живому, потому что в них была горькая правда. Я действительно знал, что Ростовский обречен с того самого мгновения, когда он убил Бояну. Знал с того момента, когда Тульский озвучил свой выбор — он или мои друзья.

— Это лишь слова, Тульский! — крикнул я, делая шаг вперед и морщась от боли. — Красивые слова, которыми ты прикрываешь обычное подлое предательство! Ты трус! Ты зарезал их во сне, не дав даже шанса защититься! Ты заплатишь за их смерти! Сполна! Я клянусь кровью своего Рода!

— А ты? — Ярослав хищно оскалился, обнажив окровавленные зубы. В лунном свете они казались клыками хищника, готового вцепиться в мое горло. — Ты заплатишь за жизни тех бедолаг, которых я убил твоей рукой? Помнишь их, Псковский? Помнишь лица этих парней девчонок? Почему ты не обвиняешь меня в их смертях? Или их жизни ничего не стоят, потому что они не были твоими друзьями?

Его слова ударили как физический удар в живот. Я действительно забыл о них — о кадетах, чьими телами Тульский убил двоих первых командиров Крепости. Я позволил ему