Иран от Хомейни до Хаменеи - Дмитрий Анатольевич Жуков

* * *

В исламе земная жизнь считается частью вечной, в которой ваши добрые деяния приблизят вас в загробной жизни к Господу, а за дурные дела вас ждет наказание. По исламским понятиям, и сама эта жизнь, проведенная в разврате и поощрении своего эгоизма, может превратиться в ад. Духовенство в Иране считает, что их государственный строй несет миру Божественную пророческую миссию. Сам Иран еще не совершенен, но идея спасения человечества, возникшая в нем, благородна. Свою духовность Иран не собирается навязывать другим, но он предлагает миру, который теряет моральные ценности, новый подход. При всем своем богатстве Соединенные Штаты наводняются отчаявшимися и психически неполноценными людьми. Совершается много убийств и самоубийств. Духовный лидер высказался об этом очень ёмко:

«Сначала убивают сотни, тысячи людей, а потом в припадке лицемерной доброты начинают с помощью вертолетов искать в пустыне заблудившуюся кошку или собаку».

* * *

На Западе думали, что религия исчезла, и стали выкорчевывать остатки её из душ людей. И вдруг, на пороге третьего тысячелетия, люди устремились на круги своя. К вере в Бога обращаются молодые, и это знамение того, что в третьем тысячелетии человечество поймет главное и постарается изменить свою жизнь.

Ложное поведение – это все-таки не норма. Что это за народ, который подвержен распутству, склонен к алкогольным возлияниям и прочим непотребствам? Ирану предлагается скверное лекарство, и он не собирается принимать его от Запада.

Когда Ирак напал на Иран, случилось нечто поразительное. Под влиянием религиозного порыва на фронт просились подростки. Они умирали тысячами, останавливали голыми руками танки. Они зачислялись в ополчение, которое называется по-персидски «басидж».

Лидер приводит такой пример «свободы». Если директор школы попытается противостоять развращению детей, которым подбрасывают наркотики и похабные фотографии, то можно ли сказать что он ущемляет свободу? Можно ли бороться с этим, только лишь рассказывая о вреде героина? Вот тут и задумаешься, почему приходится бороться с некоторыми средствами массовой информации, которые исподволь учат молодых людей всякой мерзости, а в западной печати много шумят об ущемлении свободы слова в Иране, желая, чтобы публиковалось все, что заблагорассудится журналистам.

Но тут возникает вопрос, как сделать телевидение и газеты настолько интересными, чтобы не было соблазна вызывать интерес всякой «клубничкой»? Может быть, все-таки стоит пойти на некоторые самоограничения ради морального и физического здоровья подрастающего поколения.

При последнем шахе студентов в стране было в десять раз меньше, чем сейчас. Едва ли не каждый месяц открывается новое учебное заведение. Сейчас в Иране стараются возродить у людей веру в себя и чувство независимости, ведь если человеку долго говорить, что он ни на что не способен, то он и в самом деле станет таким.

С 9 по 11 декабря 1997 года в Тегеране заседала конференция глав исламских стран. Все гостиницы были заполнены участниками конференции и их свитами. Нас с известным поэтом, ныне покойным, Игорем Ляпиным, впервые попавших в Тегеран, гостеприимным хозяевам из Института трудов имама Хомейни пришлось разместить в специальной гостинице военно-воздушных сил Ирана.

И не одни мы из иностранцев попали туда. В номере напротив жил китаец, страшно деловой, не расстававшийся с компьютером, и, как выяснилось из разговора, он добивался подряда для КНР на какое-то крупное строительство. Китайцы времени даром не теряют – изготавливают, продают, строят за валюту. Не слишком качественно, зато дешево и очень много.

Нам было очень уютно в доме, стоявшем в небольшом парке, где цвели розы и призывно распахивал двери крытый бассейн, но только в те дни, когда в нем не плавали женщины. Обслуживали эту небольшую гостиницу молодые солдаты срочной службы – веселые, приветливые, с умными и ясными глазами.

Когда мы летели в Тегеран, в самолете зашел разговор о сухом законе в Иране. Мой спутник Ляпин, вдруг спохватился и сказал, что взял с собой три бутылки водки, чтобы дарить новым знакомым. Ему тут же и разъяснили, что он попадется уже на таможне, и он с сожалением засунул бутылки в мешок переднего кресла, и вышел из самолета без них. Но, как оказалось, ни он, ни я не были привержены к зеленому змию и вполне обходились возвышенными разговорами о поэзии.

В Иране для нас все было ново: и еда, и поведение людей, во взоре которых отсутствовала озлобленность, появившаяся у наших соотечественников в последнее время. Мы забредали в отдаленные уголки города, присматривались в лавчонках к людям и товарам и видели, что жизнь течет размеренная. Мы удивлялись невероятному числу машин на узких улицах, где было очень мало светофоров и полицейских. И все-таки машины умудрялись протискиваться, разворачиваться, не задевать друг друга, повинуясь каким-то загадочным знакам водителей.

* * *

12 мая 2000 года лидер Исламской революции аятолла сейид Али Хаменеи произнес пятничную проповедь под большим навесом на территории Тегеранского университета, куда обычно собираются тысячи людей для совместной молитвы. Я уже не раз бывал там и слушал аятоллу Хаменеи, президента Хатами и многих других высших лиц иранского государства, старавшихся в своих пространных речах охватить насущные политические проблемы, что было еще одним подтверждением неразрывности ислама со всеми аспектами жизни мусульманина.

Получилось так, что, не зная фарси, я послушал немного голос аятоллы, приятного тембра, с некой как бы трещинкой, придававшей страстность всем его высказываниям, и ушел с проповеди, пытаясь поспеть всюду и объять необъятное. В воскресном номере местной газеты, издававшейся на английском языке, мне попалась целая полоса с его пятничной речью, которую я удосужился прочесть лишь в последнее время и обнаружил в ней четкое определение соперничающих в Иране группировок.

Аятолла сразу заявил, что он, пока остается верховным лидером, не даст ни одной группе увести страну в сторону от прямой линии исламской государственности, которая запечатлена в конституции, и не позволит никому проводить политические реформы, подрывающие религиозную составную системы и возвращающую Иран к дикой междоусобице.

Заявление было недвусмысленным, однако аятолла счел необходимым разъяснить, что национально-идеологическим подгруппам следовало бы провести четкую линию раздела между собственными политическими лозунгами и тем, что хотят враги государства по обе стороны границы, а хотят они ликвидации завоеваний Исламской революции.

Одни стоят за политические реформы, другие заботятся о сохранении религиозной основы революции, а третьи ставят во главе всего экономику. Враги стараются вовлечь соперников в разрушительную для государства войну, подорвать доверие народа к политической, идеологической и административным системам.

Идеальным было бы гармоничное сочетание таких устремлений, но одни ставят во главу угла «независимость» страны от тисков мировой экономики, другие – «этику и мораль», третьи – «политическую