Домовёнок Кузька - Татьяна Ивановна Александрова
Кузька слушал-слушал, да от нечего делать и поверил. И как не поверить? Он ведь всего-навсего маленький глупый домовёнок, шесть веков ему, седьмой пошёл. А Бабе-яге столько веков, что и сама не помнит, со счёту сбилась. И все годы злом жила, неправдой. И умна, да неразумна. Всё б ей хитрить, обманывать. А неправдой далеко уйдёшь, да назад не воротишься и друзей потеряешь… Сидит Кузька за полным столом. Бабу-ягу слушает, себя жалеет, друзей поругивает.
Бабёныш-ягёныш
В ту зиму Лешику и деду Диадоху снились неспокойные сны. Старый Леший всю зиму видел во сне топор. А его внуку снились серые избушки на курьих ножках, гонявшиеся за ним по всему лесу. Одна всё-таки сцапала его огромными птичьими лапами и сказала: «А не пора ли вставать?»
Лешик поскорее вылез из короба. Дед Диадох ещё крепко спал. Лешик выбрался из берлоги. Была ранняя весна. Остатки снега белели на чёрной земле. Лешонок отряхнулся от приставших к нему в коробе сухих листьев и – бегом к другу.
«Ох, цел ли, жив ли? Этакий маленький породистый домовёночек, ему б расти-цвести!» – думал Лешик, мчавшийся по весенним ручьям и лужам, мокрый, как лягушонок.
Пряничный дом сиял на поляне, как весенний цветок. Лешик скорее заглянул в окно и глазам своим не поверил – ни левому, ни правому. В кровати, укрытый всеми одеялами, на всех перинах и подушках спал Кузька. В ногах у него дремал Кот. А у кровати на полу, половиком укрывшись, Кузькины лапти под головой, храпела Яга.
Лешик сел на крыльцо. Солнце глядело на него тёплым взором. Лешонок обсох. Его зелёная шкурка снова стала пушистой. А он всё сидел и думал. Может, всё-таки и у домовых бывает зимняя спячка? Но, услышав голоса в доме, заглянул в дверь. Кузька сидел за столом и распоряжался:
– Не так, Баба-яга, и не этак! Я что сказал? Хочу пирогов с творогом! А ты ватрушек напекла. У пирогов творог где? Внутри. А у ватрушек? Сверху. Ешь теперь сама!
– Дитятко милое! Пирогов-то я с морковкой тебе напекла. А ватрушечки румяненькие, душистенькие, сами в рот просятся.
– В твой рот просятся, ты и ешь, – грубо отвечал Кузька. – Одно дитятко, и того накормить толком не можешь. Эх ты, Баба-яга, костяная нога!
– Чадушко моё бриллиантовое! Покушай, сделай милость! – уговаривала Яга, поливая мёдом гору ватрушек. – Горяченькие, свеженькие, с пылу с жару.
– Не хочу и не буду! – опять грубо ответил Кузька. – Вот помру у тебя с голоду, тогда узнаешь.
– Ой-ой, голубчик мой золотенький! Прости меня, глупую бабу! Не угодила! Может, петушка хочешь леденцового, на палочке?
– Петушка хочу! – смилостивился Кузька.
Баба-яга побежала из избы и так торопилась, что не заметила Лешика, прищемила его дверью и полезла на крышу снимать леденцового петуха (он был вместо флюгера). Лешик пискнул, угодив промеж косяка и двери, но Кузька не заметил друга. А с крыши слышалось:
– Иду-иду, мой золотенький! Несу-несу тебе петушка, мой цыплёночек!
Кузька сидел напротив Кота и был гораздо толще его. Макал оладушки в сметану, запивал киселём, заедал кулебякой. Баба-яга суетилась у печи:
– Я сварю-напеку такого-этакого, чего никто не видал и не едал. А видели бы, иззавидовались.
Кот ел пышки с начинкой. Они с Кузькой ухватились за одну особенно пышную пышку, молча потянули каждый к себе. Кузька хотел стукнуть Кота, но увидел Лешика, бросил пышку, заёрзал на лавке:
– Садись, гостем будешь.
– Здравствуй, здравствуй, изумрудик мой зелёненький! Каково спал-почивал? Что так рано встал? Дедуленька небось разбудил, послал внука к старой бабуленьке. Не ждали мы тебя в такую рань, – пропела Баба-яга, внимательно разглядывая лешонка.
– Дедушка ещё спит. Я сам прибежал, – рассеянно ответил лешонок, узнавая и не узнавая друга.
Кузька стал похож на гриб-дождевик, «волчий табак», а ручки-ножки как у жука. Лешик говорит, а Кузька позёвывает или – хлюп-хлюп – тянет чай из блюдца. Вдруг он оживился, поругал Бабу-ягу: что, мол, за безобразие, неужто ничего повкуснее нельзя придумать, смотреть на еду противно. Поворчал и на Кота: разлёгся такой-сякой, чуть не пол-лавки занял. Потом Кузька задремал и храпел во сне совсем как Баба-яга.
Проснулся, на друга и не глядит. Только Кот глянул на лешонка и зевнул, широко раскрыв розовый рот. А Кузька валяется на полу посредине избы, машет руками-ногами и привередничает:
– Не хочу! Не буду!
Баба-яга бегает вокруг, уговаривает:
– Кушай-поправляйся! Этого попробуй, пока не остыло. Того отведай, пока не растаяло.
Уложила домовёнка в люльку, баюкает. Кузька сосёт тюрю. Может, это и не Кузька вовсе? Может, Яга его подменила? Съела настоящего в другом доме или спрятала, а это какой-нибудь бабёныш-ягёныш балуется. И думать не думает, и говорить ему лень, и слушать. А ну-ка, слыхал ли он что-нибудь про Афоньку, Адоньку, Вуколочку? Заговорил про них Лешик, и оживился Кузька, голову из люльки высунул.
– Это ещё что за Афоньки-Адоньки? – вмешалась Баба-яга. – Небось слаще морковки ничего не ели, ни ума у них, ни разума. Не нужны они нам, чучелы такие-сякие!
– Хи-хи-хи! Чучелы! – пропищал Кузька, и Лешику стало страшно.
– А где ж волшебный сундучок, Кузенькина радость? – пропела Баба-яга, покачивая люльку. – Или вы с дедом Диадохом забрали себе чужое имущество? Я уж и то подумала: слетаю, мол, сама, принесу. Нельзя грабить деточек, нельзя!
Кузька в люльке с тюрей во рту промямлил:
– Отдавай мой сундук сей же час, чучело зелёное! Ты – вор, и твой дед – разбойник. – И Кузька заснул.
Тюря упала на пол. Яга кинула её в печь, в огонь, поглядела на Лешика:
– Сам сбегаешь за сундучком или мне, старой, свои косточки тревожить?
Сундучок
Маленький лесовичок печально поплёлся в берлогу. Хорошо бы, дедушка Диадох проснулся.
По дороге Лешик попрощался с последним снегом, поздоровался с первой травой, с Кузькиным любимым пнём, с Красной сосной. Дед Диадох спит, как и спал. Лешие чем старше, тем медленнее пробуждаются от зимней спячки и, пока не придёт пора, буди не буди, не проснутся.
Из-под вороха сухих листьев Лешик достал Кузькин сундучок, он заблестел в темноте не хуже, чем гнилушка или светляк. А когда вынес его из берлоги, то на сундучке так и засверкали прекрасные цветы и звёзды. Лешик нёс его и любовался. «Как же это Кузя хочет отдать такую красоту нечувственнице, ненавистнице?» – думал Лешик, осторожно обходя лужи по пути к Бабе-яге.
– О-хо-хо-хо! – вздохнул он у Мутной речки.
«О-хо-хо-о-о-о!» – отозвалось эхо, да так громко, угрожающе, будто не лешонок охнул, а медведь взревел или матёрый
