Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов
— Я это понимаю, — сухо сказал он, вытирая лицо рукавом. — Разумом понимаю. Но сердце… Сердце требует мести. Я вижу ее лицо каждый раз, когда закрываю глаза. Слышу ее последние слова. Чувствую, как холодеет ее рука в моей. И знаю, что убийца жив, здоров и находится в сотне метров от меня. Я не смогу простить. Никогда.
Он взял себя в руки, и маска командира вернулась на место. Но теперь я видел, что скрывалось за ней — бездна боли и ненависти.
— Ты должен понимать меня, как никто другой! — сказал Тульский и кивнул в сторону полевого госпиталя.
Я проследил за его взглядом и замер. Среди раненых, перевязывая чью-то ногу, склонилась знакомая фигура. Светлые волосы Лады были собраны в неряшливый пучок, а длинная рубаха испачкана запекшейся кровью. Даже отсюда я видел, как дрожат ее руки от усталости, как она покачивается, едва держась на ногах.
Почувствовав мой взгляд, она подняла голову, и наши взгляды встретились. На ее измученном лице расцвела улыбка — усталая, но искренняя. Она отложила бинты, сказала что-то раненому и бросилась ко мне, перепрыгивая через лежащие на камнях тела, не обращая внимания на возмущенные возгласы.
— Представь, что ее убьют на твоих глазах, — тихо сказал Тульский, глядя на бегущую к нам Ладу. — Представь, что ты держишь ее за руку, пока жизнь капля за каплей покидает ее тело. А убийца стоит рядом и вытирает клинок, удовлетворенный хорошо выполненной работой. Сможешь его простить? Сможешь пожать ему руку и сказать: «Ничего личного, мы все здесь играем по правилам, которые написаны сотни лет назад!»?
Его слова били больнее любых ударов. Потому что он был прав. Проклятье, он был абсолютно прав. Если бы Ладу убили на моих глазах, я бы сошел с ума от ярости. Я бы разорвал убийцу голыми руками, упивался бы его криками, купался бы в его крови. И никакие правила, никакая логика, никакие клятвы меня бы не остановили. Я бы предал все и всех ради мести.
— Мне нужно время, чтобы подумать, — ответил я, отчетливо понимая, что это жалкая отговорка.
Но что еще я мог сказать? Что выбираю друзей? Тогда Тульский становится моим врагом, а я все еще должен ему жизнь. Долг Крови повиснет надо мной как дамоклов меч. Что выбираю его? Тогда я предаю кровную клятву братства, и руны покарают меня за клятвопреступление.
— Думай, — Тульский кивнул, и в его глазах мелькнуло разочарование. — Но имей в виду, что времени у тебя осталось немного — я жду твоего решения до начала второго этапа!
Глава 4
Кровавые итоги
Погребальный костер ярко полыхал на площади перед главной башней Крепости, и казалось, что его языки пламени достают до самых звезд. Огненные языки пламени извивались в ночном воздухе, поднимаясь все выше и выше, словно стремились прожечь дыру в фиолетово-черном бархате неба. Треск горящих поленьев смешивался с глухими хлопками — это лопались от жара кости, превращаясь в прах вместе с плотью тех, кто еще вчера дышал, смеялся и мечтал о будущем.
Полторы сотни тел. Полторы сотни молодых жизней, оборванных за одну кошмарную ночь. Я стоял среди выживших и пытался осмыслить эту цифру. Еще два дня назад эти парни и девушки шли рядом со мной по лесным тропам, делили скудный паек у костра, шутили, громко смеялись и занимались любовью в ночном лесу. А теперь от них остался только пепел и дым, поднимающийся к равнодушным звездам.
Площадь перед башней была заполнена выжившими кадетами. Мы стояли тесно, плечом к плечу, словно инстинктивно искали защиты друг у друга. Из трехсот человек, встретивших Прорыв с оружием в руках, в живых осталось чуть больше половины. Остальные догорали в этом чудовищном костре, а их души, уже начали свой путь в невидимые живым чертоги Единого.
Слева от меня стоял Свят. Через нашу связь я чувствовал бурю эмоций, бушующую в его душе — это было похоже на прикосновение к оголенному нерву. Злость, горячая и едкая, как кислота, переполняла его до краев. Он был в ярости на наставников, которые спокойно наблюдали из своей башни, как мы умирали во время битвы с Тварями.
— Сволочи, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, не отрывая взгляда от опустевшего возвышения, где должны были появиться наставники. — Трусливые крысы! Сидели в своей проклятой башне, пока мы захлебывались кровью! Пока Мила кричала от боли, пока Грек держал кишки руками, пока…
Его голос сорвался, и я положил руку ему на плечо, транслируя через прикосновение волну успокоения. Не сейчас, передал я мысленно. Не здесь. Не время.
Ростовский стоял справа от меня. Он излучал ледяное спокойствие, граничащее с абсолютным безразличием. Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — это не равнодушие, а железный самоконтроль, выкованный годами жесткого воспитания в доме отчима.
Он смотрел на погребальный костер отстраненно, практически без эмоций. Ростовский понимал то, что отказывался принимать вспыльчивый Свят — кадеты все равно погибли бы в таком же количестве, если не в сражении с Тварями, то во время финального отбора. Прорыв лишь ускорил неизбежное.
— По крайней мере, это было честно, — негромко произнес Юрий, словно читая мои мысли. — Они погибли в бою, с оружием в руках, защищая товарищей. Это лучше, чем быть зарезанным на арене ими же из-за удовой Руны на запястье.
Я кивнул, разделяя его хладнокровный прагматизм. За месяцы Игр я научился принимать смерть как неотъемлемую часть нашего существования, как восход солнца или смену времен года. Неизбежную, неумолимую, беспристрастную.
Игры меняли меня, день за днем, смерть за смертью, превращая в того, кем я поклялся никогда не стать. В подобие моего биологического отца — князя Псковского. Постепенно, незаметно для самого себя, я становился настоящим апостольным князем — не по крови, которая текла в моих венах, а по духу. Жестоким, расчетливым, способным переступать через трупы ради достижения цели.
Это превращение было очевидным, но больше не пугало. Я воспринимал свою трансформацию как нечто неизбежное, как линьку змеи, сбрасывающей старую кожу. Возможно, потому что уже дважды оказывался в шаге от смерти и знал — рано или поздно удача отвернется от меня. И тогда мое тело будет гореть в таком же костре,
