Развод. Дальше - без тебя - Ария Гесс

Марк не хочет со мной говорить. Он ненавидит меня.

Слезы накатывают на глаза, обжигая веки, но я сдерживаюсь. Сейчас не время для слабости. Сейчас нужно быть сильной, как никогда. Я должна поехать к нему и идти до конца.

Сумка в руке кажется неподъемной, каждый шаг дается с трудом. Я выхожу из дома... и застываю, словно вкопанная.

У ворот, круто развернувшись, останавливается Марк. Мое сердце пропускает удар, а затем начинает биться с бешеной скоростью, отдавая тоской в каждой клеточке тела. Он выходит из машины, его фигура кажется такой огромной на фоне фонарей.

Он идёт ко мне.

Грозный.

Злой.

Его шаги тяжелые и уверенные. Он словно танк, сметающий все на своем пути.

Его взгляд разрывает меня на части.

Я невольно делаю шаг назад, пугаясь его энергетики, его взгляда, полного ярости и чего-то еще, чего-то, что я не могу разобрать, но от чего по коже бегут мурашки. Это не гнев, это нечто большее, древнее, животное.

Но он не дает мне отступить. Оказавшись буквально в нескольких шагах от меня, он, не сбавляя темп, хватает меня за талию и жёстко впечатывает в свое тело, а потом круто разворачивает нас к стене дома, прижимает собой и целует. Моя сумка падает на асфальт, а руки уже цепляются за накаченные плечи.

Он целует меня не нежно. Это поцелуй, полный отчаяния, гнева, тоски, боли, которая раздирает нас изнутри. Он целует меня жестко, требовательно, словно пытаясь выбить из меня всю ту боль, которую я ему причинила. Зарывается в мои волосы, оттягивая их назад, чтобы углубить поцелуй.

Мои губы отвечают ему отчаянно, судорожно, пытаясь передать все невысказанные слова, все мои извинения, всю мою любовь. В этот момент нет ничего, кроме его губ на моих, его рук на моей талии, его тела, прижимающего меня к стене. Я чувствую его запах, его тепло, его ярость.

И я, наконец, спокойна.

В его объятиях, даже таких жестоких, я чувствую себя в большей безопасности, чем где бы то ни было.

62

Марк

Ее губы… Целую неделю я жил в персональном аду, представляя, как никогда больше к ним не прикоснусь. Неделю я считал, что она четко для себя всё решила и вычеркнула меня из своей жизни. Ее молчание подпитывало эту уверенность. Оно же, смешанное с яростью к Стрельцову, развязало мне руки и стало катализатором моих действий, благодаря которым этот ублюдок заплатит за всё. Ведь я был уверен, что потерял ее. Но вот я здесь. Она передо мной. Живая, настоящая, до боли родная.

Я впиваюсь в ее губы, пытаясь разом вобрать в себя всё, чего был лишен. Ее особенный вкус, соленый привкус слез, ее прерывистое дыхание — все это смешивается в один эликсир, который возвращает меня к жизни. Ее руки цепляются за мои плечи, и этот жест, это отчаянное касание говорит мне больше любых слов. Она со мной. И нуждается во мне не меньше, чем я в ней.

Но этого мало. Стены дома — слишком хрупкая преграда. Мне нужно больше. Мне нужно чувствовать ее всю, без остатка.

Я отрываюсь от ее губ, заглядывая в потемневшие от желания и страха глаза. Не говоря ни слова, подхватываю ее на руки. Она рвано вздыхает, инстинктивно обвивая ногами мою талию, и прячет лицо у меня на шее, опаляя кожу горячим дыханием. Сумка, выпавшая из ее рук, так и остается лежать на асфальте. Плевать.

Я несу ее в дом, ногой захлопывая за собой дверь. Коридор, гостиная — всё пролетает мимо в одно мгновение. Моя единственная цель — спальня. Я рывком открываю дверь и опускаю Машу на кровать, тут же нависая сверху, впечатывая ее в мягкий матрас своим телом.

— Маша… — с хрипом вырывается из груди.

Я снова целую ее, но теперь иначе. Медленнее, глубже, исследуя каждый миллиметр ее рта. Мои руки срывают с нее блузку, пуговицы летят на пол, но мне всё равно. Я провожу ладонью по ее талии, по изгибу бедра, по шелковой коже, по которой я так безумно скучал.

Она отвечает мне с той же яростной нежностью, ее пальцы путаются в моих волосах, ногти царапают спину, и эта боль — сладкое напоминание о том, что всё происходит наяву.

— Я думал, я сойду с ума, — шепчу я ей в губы, срывая с себя рубашку.

— Прости… — выдыхает она, и я качаю головой.

— Молчи. Ничего не говори.

Сейчас не нужны слова. Я убедился в том, что даже ее слова могут быть ложью. Правда только в этих касаниях, в том, как ее тело отзывается на мое, как она выгибается навстречу, когда я стягиваю с нее всю одежду.

Я смотрю на нее. Моя. Такая идеальная, такая желанная. Я сжимаю ее бедра, чувствуя легкую дрожь, и наклоняюсь ниже, целуя ложбинку между ключицами, спускаясь к груди, к плоскому животу. Она стонет мое имя, и это лучшее доказательство всему.

— Скажи, что ты моя, — требую я, возвращаясь к ее губам, глядя ей прямо в глаза.

— Твоя, — без промедления отвечает она, задыхаясь. — Марк, пожалуйста… я так скучала…

— Не больше, чем я.

Я вхожу в нее плавно, но мощно, до самого основания, вырывая из ее груди стон, смешанный с всхлипом. Мы замираем на мгновение, два разорванных на части человека, которые наконец-то снова стали единым целым. А потом я начинаю двигаться. Медленно, растягивая удовольствие, наблюдая, как меняются эмоции на ее лице: боль от разлуки сменяется чистым экстазом.

— Смотри на меня, — приказываю я, когда чувствую, что она близка. — Только на меня.

Ее глаза, полные слез и любви, не отрываясь смотрят в мои. И в этот момент, в нашем собственном урагане, я теряю контроль, унося нас обоих на вершину, где нет никого, кроме нас. Где нет прошлого, нет боли, нет чертова Стрельцова, никого. Есть только мы.

Когда бешеное биение сердца успокаивается, я переворачиваюсь на спину, увлекая ее за собой. Она ложится мне на грудь, обессиленная и хрупкая. Я глажу ее по волосам, вдыхая их аромат, и прижимаю к себе, будто стоит мне только ослабить хватку, и она снова исчезнет.

Мы лежим в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием. И в этой тишине я, наконец, чувствую покой. Впервые за эту бесконечную неделю.

— Марк… — тихо начинает она, нервно кусая губы. — Я должна была тебе всё рассказать. Я…

— Тише, — я прерываю ее, целуя в макушку. — Я всё знаю.

Она замирает