Ты станешь моей - Кейт Морф
Прислушиваюсь, сверху тишина. Внизу орет музыка, все продолжают веселиться.
Я вдыхаю, сдерживая подступившие слезы.
— Артём, открой, пожалуйста, я войду одна. Я помогу тебе.
Секунда, другая, а потом раздается щелчок замка. Крышка чердака приоткрывается, я быстро залезаю наверх, пока никто не решил вломиться сюда.
Здесь царит полумрак, только одна лампа скудно светит под потолком. Запах пыли и дерева.
Артём стоит у стены, опираясь об нее ладонями, шумно дышит, опустив голову вниз.
— Артём…
Он не оборачивается.
— Не надо было подниматься сюда.
Я приближаюсь на носочках, боюсь, что любой звук может привести к катастрофе.
— Ты был не в себе, я испугалась. Я думала…, — я замолкаю.
Он вдруг говорит не своим голосом, хриплым и низким:
— Хочешь знать, что со мной? Тогда смотри.
Артём резко разворачивается ко мне и задирает футболку до груди. Мой взгляд опускается на его живот. Нет, не живот, а рана, оставшаяся навсегда.
Изуродованная кожа, как выжженная кислотой. Швы, впившиеся в кожу и в душу. Мясо, которое когда-то было телом. Я не знаю, что это: ожог? нож? ад?
Я дышу тяжело, потому что боль подступает к горлу. Но не моя, а его. Меня резко бросает в жар, горло сжимает спазм, подступает тошнота.
— Господи, — шепчу я и отворачиваюсь, закрываю рот ладонью, чтобы не закричать.
Чтобы не вырвало.
Слезы выступают на глазах.
— Вот, — с горькой усмешкой произносит Артём, — вот он я, настоящий, Аня.
Я не могу смотреть, ужас давит на грудь. Меня предает собственное тело, будто я предаю его.
— Уходи, — тихо и без злости говорит Артём.
Я тут же вытираю слезы, разворачиваюсь к нему и иду. Шатаюсь, но иду.
— Я не уйду.
Он смотрит на меня непонимающе. В глазах злость, обида, боль, стыд, все сразу.
— Я вижу, как тебе плохо, Аня, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Тебя чуть не вырвало!
Я делаю шаг, он пятится назад.
— Не подходи, — шепчет он. — Надо было показать тебе все это с самого начала. Тогда бы ты убежала быстро и без вопросов.
— Возможно, — я слегка киваю головой.
— Мне не нужна твоя жалость.
— Ее и не будет.
Я подхожу ближе, он снова отступает.
— Я боюсь, да, — признаюсь честно, сжимая пальцы в кулаки. — Но не тебя. Я боюсь потерять тебя.
Он зажмуривается, стискивает челюсть.
— Ты понятия не имеешь, каково это — каждый день смотреть на это… на себя… и думать, почему ты вообще выжил.
— Нет. Не имею. Но если ты подпустишь меня к себе, я постараюсь понять.
Я подхожу к нему, Артём стоит, как вкопанный.
— Сними футболку, — прошу тихо, глядя в его темные глаза.
— Нет, — твердо произносит он.
— Здесь и сейчас, Артём! Сними эту чертову футболку!
Сначала он медлит, а потом резко, будто бросает вызов самому себе, стягивает ткань через голову.
Футболка падает на пол, и я все вижу еще раз. Ярче, ближе, уже не во тьме чердака. Вижу кожу, которая больше не гладкая. Следы, изломы, шрамы как топография боли. Не может быть, что человек такое пережил и остался жив.
Я борюсь с собой.
Лицо горит. Грудь сдавлена, но я не отвожу взгляда. И мое сердце рвется на части. Сколько же он молчал, сколько прятал в себе, пытался все пережить один.
Я делаю еще шаг, Артём не двигается. Я осторожно целую его грудь, словно это священное место. Он сжимается.
— Не надо, Аня, — хрипит он.
Я поднимаю голову, смотрю ему прямо в глаза и говорю правду:
— Видеть тебя таким было страшно. Я не играю в храбрость, мне действительно стало плохо. Это шок. Это боль. Но знаешь, что страшнее всех этих шрамов? Потерять тебя. Потерять тебя навсегда, Артём. Ты выжил, но ты не живешь. Ты прячешься от мира, от меня. А я не хочу жить в мире, где нет тебя.
Его лицо меняется, уголки его губ кривятся в ухмылке.
Я еле-еле прикасаюсь подушечками пальцев к его животу. Он снова зажмуривается, готовится к боли. А я наклоняюсь и целую эти шрамы. Один. Второй. Третий. Все.
Он дышит тяжело, я чувствую, как трясутся его руки.
— Хватит, — шепчет он. — Анюта, ты не понимаешь, что творишь.
Я толкаю его в грудь, он опускается на потрепанный диван. Сажусь сверху лицом к лицу.
— Я понимаю. Я хочу заняться любовью со своим парнем. С тем, которого люблю. Который настоящий и который не идеальный.
Артём смотрит на меня, не доверяет.
— Нельзя? — спрашиваю шепотом прямо в его губы.
ГЛАВА 47
Аня
Я сижу на нем верхом, чувствуя, как дрожит подо мной его тело. Его руки будто не знают что делать: обнять меня или отстраниться. На лице — тревога и смирение, и это разбивает мне сердце.
— Я люблю тебя, — продолжаю шептать ему в губы.
— Анюта, — его голос охрип, — я люблю тебя больше жизни, ты это знаешь. Но я не уверен, что у меня получится. Я не хочу пугать тебя еще сильнее.
Я понимаю и принимаю его сомнение, страх и память, впитавшуюся в шрамы. Я смотрю на Артёма, как на огонь, в который хочется нырнуть, даже если знаешь, что обожжет.
— У нас все получится.
Он больше не отстраняется. Его руки осторожно ложатся на мою талию, словно делают это в первый раз. Я наклоняюсь, целую его губы, затем шею, плечи. Его кожа горячая, дыхание неровное, в груди гулко стучит сердце. Он весь как напряженная струна, на грани между сдержанностью и безумием.
Футболка давно отброшена, и теперь я вижу его татуировки полностью. Рисунки, которыми он будто бы закрыл уязвимость, вытатуировав себе доспехи.
Веду кончиками пальцев по изгибу черных линий, которые с предплечья скользят к ключицам. Закусываю губу и скольжу ниже, опускаюсь к груди.
Замечаю, как дергается кадык Артёма. Он на страже. И верно ли я поступаю, обрекая его на такие пытки? Он боится, что боль вернется, что он не справится, что я сбегу. Но мне так хочется, чтобы он наконец-то понял, что я не оставлю его.
Теперь я не отвожу взгляда. Да, сначала страх, шок, жалость, все одновременно обрушилось на меня лавиной. Но сейчас я смотрю на его живот не глазами девчонки, которая боится уродства, а глазами женщины, которая любит. Любит того, кто пережил ад и остался стоять.
Я касаюсь его осторожно, с благоговением, будто хочу стереть чужую жестокость своими ладонями. Он вздрагивает, но не от боли, а от того, что его касаются не из жалости, а
