Таверна на прокачку 2 - Алексей Сокол
Он осёкся.
— Что с ним случилось? — спросил я, хотя уже догадывался, что он ответит.
— Разграбили. А потом сожгли.
Сыч вздохнул умолк.
— Расскажи ещё, — попросил я. — Расскажи про мать. Какой она была?
Сыч уставился на меня, будто я спросил что-то немыслимое.
— Ты будто сам её не помнишь.
— Ты, Сыч, хороший человек. И я хочу, чтобы ты рассказал свой взгляд на то, что произошло.
Он долго молчал. Поглядывал на Когтя, на Симеона, который перестал мыть посуду и навострил уши. Потом тяжело вздохнул и заговорил.
— Надежда, твоя мама, красавица была такая, что глаз невозможно было оторвать. Кто за ней только не увивался, а она одного Фёдора любила. Так любила, что когда он ушёл и не вернулся… — Сыч покачал головой. — Совсем обезумела. Ходила по дому, разговаривала сама с собой. Потом перестала есть, перестала узнавать людей. Кричала по ночам, что видит Фёдора, что он зовёт её.
Мне не нужно было быть врачом, чтобы понять, что произошло. В моём мире это назвали бы острым реактивным психозом. Нервный срыв, возможно. Всё это лечится, просто поддержка нужна.
Но здесь был не мой мир.
— Местные решили, что она продала душу демону, — глухо продолжал Сыч. — Судачили, будто она стала одержимой. Как раз проездом был один… — Он скривился, будто слово застряло в горле. — Инквизитор из Культа Солнца. Калаган Огнеликий. Закрылся с ней в доме, сказал, что излечит хворь.
Я почувствовал, как холодеют пальцы.
— Она на него набросилась и выгнала. Испугалась, наверное, или просто не соображала, что происходит. А он вышел и объявил — мол, одержимость подтверждена. И лично провёл обряд очищения души огнём… — Сыч стиснул кулаки на столе.
Мир замер.
Я увлекался историей и знал, что значит «очищение огнём». Костёр. Столб. Верёвки…
— Говорят, ты в огонь бросался, — тихо добавил Сыч, не глядя на меня. — Пытался вытащить её. Местные решили, что и ты тоже одержим. Избили, хотели и вовсе камнями забросать.
Вот, значит, откуда у Макса панический страх перед огнём. Мальчишка бросился в костёр, чтобы спасти мать. Но ему не только помешали, но ещё избили до полусмерти.
— Если бы Виктор тогда там не оказался и не вступился, — закончил Сыч, — сгинул бы ты, пацан. Так что Виктору ты жизнью обязан. Ему говорили, что ты проклят, что в тебе демон сидит, но он не послушал. Решил отцу твоему таким образом вернуть долг. Как говорят, жизнь за жизнь. Привёл тебя в свой дом, дал еду и одежду. От родителей твоих ведь ничего не осталось. Разбираться, кто дом Фёдора спалил, дело неблагодарное, так что все сделали вид, что ничего особенного не случилось. Благо, что та шкатулка уцелела, хоть какая-то память о матери.
Я сидел неподвижно. Слёзы больше не текли, в голове было пусто и звонко.
— Далеко это Заречье? — спросил я, не поднимая глаз.
— В двух днях пути. Виктор говорил, ты несколько дней был без сознания, когда он тебя сюда привёз. Антоний тебя выхаживал. Он и сказал тогда Виктору, что в тебе нет никаких демонов. И про мать говорил — мол, горевала она сильно, и не заслужила, чтобы с ней так поступили. А того инквизитора, по словам Антония, самого надо было за яйца подвесить над костром.
Я промолчал. Такую несправедливость нельзя оставлять безнаказанной. Может, не сегодня и не завтра, но когда я стану достаточно сильным, я наведаюсь в ту деревню.
— Ты прости, что душу разбередил, — проникновенно сказал Сыч и перегнувшись через стол, похлопал меня по плечу. — Но за твоих родителей я и сам слёзы проливал. Хорошие были люди. А что мать твою ведьмой называли… — Он покачал головой. — Я тоже в это не верю.
Я поднял на него глаза и сказал ровно, без дрожи в голосе:
— Спасибо, Сыч, что рассказал правду.
А про себя решил, что если ещё кто-нибудь назовёт меня «ведьминым выкормышем», он об этом очень пожалеет. Даже перед Виктором не отступлю.
Сыч посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.
— А то, что ты практики осваиваешь, это хорошо, — он переключился на другую тему, и я был ему за это благодарен. — По стопам отца и матери идёшь. Она, кстати, тоже дар имела. Хоть и не развивала, но для женщины сильный дар — это вообще редкость.
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом добавил:
— Ты бы сходил к Антонию. Он в молодости разные техники практиковал, знаний у него столько, что не вычерпаешь. Хорошим наставником может тебе стать. А ещё, если в тебе стихия воздуха отзывается, поговори с мастером Громом.
— С гончаром? — уточнил я. Удивляться сил не было.
— С гончаром, — усмехнулся Сыч. — Он сейчас хоть и стар, но в былые годы почти вплотную приблизился к рангу бессмертного. Мало кто способен к тому рангу подступиться, а Гром — смог. Не перешагнул, но то, что знает, дорогого стоит. Советы хорошие даст.
Мастер Гром, добродушный дедок, который лепит горшки и жалуется на безруких подмастерьев, оказывается практик воздуха, едва не ставший бессмертным, что бы это ни значило.
Этот мир не переставал удивлять.
Коготь поднялся из-за стола. Поколебался и сказал, ни на кого не глядя:
— Спасибо за кашу.
Это было третье «спасибо» от Когтя за всё время. Я мысленно отметил прогресс.
— Мы пойдём по делам, через час вернёмся, — объявил Сыч, тоже вставая. — А ты сходи к Антонию и Марию за одно проведай.
Они ушли. Я сидел за столом и смотрел на обгоревшие стены таверны. Ника убедилась, что я успокоился, и спрыгнула с моего плеча. Видимо, ушла в заросли хрустеть стебельками.
Фёдор и Надежда. Вот, значит, как звали родителей Макса. Шкатулка с резным узором — единственное, что осталось от семьи, которая когда-то была счастлива и жила в большом доме с собакой. Эта грустная история трогала меня до глубины души. Наверное, потому что это теперь моя история.
А Виктор, выходит, спас Макса от смерти, таким образом возвращая долг его отцу.
— Мастер Макс?
Я вздрогнул. Сёма стоял рядом со стопкой чистых тарелок в руках и смотрел на меня с тревогой.
