Парень из Южного Централа - Zutae

На скамейке у парка, вальяжно раскинувшись, сидел человек в ярко-розовом парике, мини-юбке, едва прикрывающей стратегические места, в сетчатых чулках и с аккуратной бородкой а-ля Харрисон Форд в роли Индианы Джонса. Он пил какой-то разноцветный сок через трубочку из стакана с бумажным зонтиком и сосредоточенно красил ногти лаком в тон парику. Рядом лежала сумочка с надписью «Fabulous» и брелком в виде единорога.

Я сбросил скорость. «Хонда», кажется, тоже заинтересовалась — мотор чихнул особенно задумчиво.

— Вот это свобода, — сказал я вслух, останавливаясь на красный. — В России за такой образ можно получить по лицу в подворотне от первого же гопника. Или в лучшем случае стать звездой «Дома-2» и плакать в эфире, что тебя не понимают. А тут — сидит на виду у всех, и никто даже не оборачивается. Политкорректность, мать её. Скоро, блин, будет сто пятьдесят гендеров, и каждый будет требовать свою туалетную комнату, своего психотерапевта и личного местоимения. А я — чёрный русский боксёр с членом-оглоблей — где я буду срать? В отдельной кабинке для особо одарённых? Или мне выдадут пропуск в любую, потому что я «угнетённое меньшинство в квадрате»?

Я представил, как захожу в туалет, а там на двери табличка: «Только для чернокожих русских ветеранов с ПТСР и аномально большим пенисом». И внутри — очередь из одного меня. Зато с кондиционером.

Светофор загорелся зелёным. Я поехал дальше, бросив последний взгляд в зеркало заднего вида. Человек в розовом парике подмигнул мне и помахал рукой с накрашенными ногтями. Я помахал в ответ. Америка, чёрт возьми.

Заправка «Шеврон» на углу Вентура и Ван-Найс была типичной для этого пограничного района: четыре колонки, замызганный магазинчик с сигаретами и энергетиками, банкомат у входа, обклеенный объявлениями о продаже подержанных машин и уроках испанского. Пахло бензином, разогретым асфальтом и лёгким отчаянием.

У одной из колонок стоял здоровенный белый мужик в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и бейсболке с надписью «USA №1», под которой красовалось выцветшее пятно от пота. Он заправлял свой огромный пикап Ford F-350 — машину, которая, судя по размеру, потребляла бензин быстрее, чем её хозяин поглощал пиво и переваривал новости от Fox News. Пикап был чистым, блестящим, явно предметом гордости, а его кузов украшала наклейка: «Эту машину построили американские рабочие, а не какие-то там мексиканцы».

Рядом с ним, у другой колонки, маячил латинос в рабочей одежде — видимо, садовник или строитель. Он заливал бензин в старенькую Toyota Corolla, на заднем сиденье которой сидели двое детей в автокреслах. Дети махали руками и что-то кричали отцу по-испански, а он улыбался и отвечал им, не обращая внимания на косые взгляды реднека.

Я подъехал к свободной колонке, вставил пистолет в бак и пошёл в магазин — сначала снять наличные в банкомате, потом заплатить за бензин. Банкомат, как назло, завис на минуту, переваривая мою карту, словно раздумывая, выдавать ли деньги «этому парню». Наконец он выплюнул четыре двадцатки и чек с комиссией в два доллара. Капитализм, мать его.

В очереди у кассы стоял тот самый мужик с пикапом. Он уже купил пачку «Мальборо», банку дип-табака «Копенгаген» и литровую бутылку «Маунтин Дью» — классический набор для поддержания формы истинного американца. Увидев меня, он окинул взглядом мою старенькую «Хонду» (которая на фоне его монструозного пикапа выглядела как той-терьер рядом с ротвейлером), мою чёрную кожу, мою толстовку с капюшоном — и скривился, как будто я был ходячей рекламой всего, что он ненавидит: Обамы, иммигрантов, государственных программ помощи и, возможно, брокколи.

— Ты, парень, не ошибся заправкой? — спросил он громко, чтобы слышали все, включая латиноса, кассира и, кажется, даже его детей через стеклянную дверь. — Тут район для белых людей. Приличный район. А не для… ну, ты понял.

Он многозначительно покосился на мою кожу, словно это был не пигмент, а заразная болезнь.

Я посмотрел на него спокойно, как смотрят на лающую собаку, которая сидит на цепи и не может укусить. Красное лицо с капиллярной сеткой — пьёт, причём давно и с энтузиазмом. Жирные руки, покрытые веснушками и старыми шрамами — то ли от работы, то ли от драк. Глаза маленькие, злые, с застарелой обидой на весь мир, которая копилась годами и теперь искала выход. На безымянном пальце — обручальное кольцо, врезавшееся в плоть так глубоко, что кожа вокруг него побелела. Жена, наверное, уже и не помнит, зачем выходила замуж, а он сам не помнит, когда в последний раз видел своё отражение без этой гримасы.

— Сэр, я просто хочу заплатить за бензин, — сказал я. — Как и вы. Если вас смущает мой цвет кожи, могу порекомендовать хорошего окулиста. Принимает по страховке. Или могу дать телефон своего дантиста — вам, судя по цвету дёсен и запаху изо рта, не помешало бы. А заодно и диетолога. И психотерапевта. И, возможно, священника.

Мужик побагровел так, что я испугался за целостность его капилляров. Латинос, подошедший к кассе, замер с кошельком в руке. Кассир-сикх в тюрбане, с седой бородой и усталыми глазами человека, который видел такое тысячу раз, вздохнул и положил руку под прилавок — не на биту, как я сначала подумал, а на кнопку вызова охраны. Прогресс.

— Ты, щенок, указывать мне будешь? — заорал реднек, брызгая слюной. — Я воевал за эту страну, пока твои предки…

— Мои предки? — перебил я. — Мой отец служил в морской пехоте США. Участвовал в «Буре в пустыне». Вернулся домой с медалями и травмой спины, которую «благодарное отечество» лечило таблетками и очередями в госпитале. А ваш дед, судя по бейсболке, воевал за право носить клетчатую рубашку и пить дешёвое пиво на диване перед телевизором. Не надо мне тут про «воевал».

— Ах ты чёрный…

— Я афроамериканец, сэр. Или, как говорят в приличных домах, «человек с меланином». Или, если угодно, «мистер Уильямс». И я имею такое же право заправлять свой автомобиль на этой заправке, как и вы. Потому что это Америка. Страна равных возможностей. По крайней мере, по документам. А то, что происходит на самом деле, мы оба знаем, но предпочитаем делать вид, что не замечаем. Как в том анекдоте про слона в посудной лавке — все видят, но никто не говорит, боясь, что слон обидится и растопчет весь сервиз.

Мужик сжал кулаки, и я услышал, как хрустнули его суставы. Я стоял спокойно, опустив руки вдоль тела, но мышцы уже напряглись, готовые к любому развитию событий. Я знал: если он ударит, я уложу его одним апперкотом. Но тогда приедет полиция, и кто, по-вашему, окажется виноват? Правильно, чёрный парень с дробовиком дома. А белый реднек будет изображать жертву «агрессивного ниггера». Сценарий старый, как сама Америка.

— Ты… ты просто не знаешь, каково это, — он вдруг сдулся, как проколотый мяч, и плечи его опустились. — Когда приезжают такие, как ты… забирают наши рабочие места… получают пособия… а мы, белые, должны платить за всё это. Мой отец работал на заводе тридцать лет, а потом завод закрыли и перевезли в Мексику. А теперь я вожу грузы за копейки, и то — когда есть заказы.

Я смотрел на него и вдруг увидел не просто расиста, а уставшего, разочарованного мужика, которого система обманула так же, как и многих в Уоттсе. Только ему сказали, что виноваты чёрные и мексиканцы, а он поверил. Потому что так проще, чем признать, что твоя собственная страна тебя предала.

— Сэр, — я вздохнул, — у меня нет пособия. У меня есть спортивная стипендия и подработка тренером. Я учусь в колледже, чтобы стать кем-то, а не сидеть на шее у государства. Я плачу налоги. И я не забирал вашу работу — её забрали корпорации, которые решили, что дешёвый труд в Китае выгоднее, чем американские рабочие. Но на них орать страшно — у них адвокаты, охрана и счета на Каймановых островах. А на меня — легко. Потому что я один, а вас — много. И я не могу вызвать охрану.

Он молчал, глядя в пол. Латинос за моей спиной тихо кашлянул. Кассир-сикх убрал руку с кнопки и поправил тюрбан.

— Тридцать пять долларов, колонка номер два, — сказал я, поворачиваясь к кассиру. — Оплата наличными.