Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

Name: Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие
Author: Александр Константинович Жолковский

ВПЕРЕД

Перейти на страницу:

других, в частности конечных, строках куплетов:

Если кой-какими частностями пренебречь – Жаль, не можешь этот шрам ты увидеть сама – Посреди житейских смут я б, как лютик, засох – Если б можно было жизнь мне с начала начать – Шрам на морде – украшение грубых мужчин, Шрам на попе – украшение нежных женщин,

Это разнообразие (как видим, умеренное, диктуемое наложением стихотворного текста на заданный музыкальный ритм) ограничивается и общей установкой на регулярность. Многие строки звучат как «правильные» силлабо-тонические размеры, правда различные.

Так, в куплетах

Если кой-какими частностями пренебречь читается, как 7-стопный хорей;

Мне нельзя моей подругой не гордиться; Я судьбою был бы загнан, как борзая; Без него была картина мира проще б и Если б можно было заново родиться – как 6-стопный хорей;

Созерцая этот шрам и осязая – как 5-стопный;

На него лишь взгляну и схожу с ума; Хоть, возможно, в мятежном моем мозгу и Если б можно было жизнь мне с начала начать – как 4-стопный анапест;

а Если б можно было заново родиться – как 3-стопный анапест.

В свою очередь, припевы звучат в основном как логаэдизированные 4-иктовые – дольники. Но постепенно эта упорядоченность расшатывается неметрическими вставками (главным образом на анакрусе), готовя переход к речитативной прозе:

30 Ой, и не выбраться мне уже – 51 Ох, мама, я увяз, как пчела в сиропе – 52 Да-да, и не выбраться тебе уже. – 54 Ох, старая рана в твоей душе – 56 Ой-ёй-ёй-ёй, не выбраться мне уже:

В кульминационном пассаже верх берет почти полная метрическая анархия, своего рода верлибр, но затем возвращается упорядоченный дольник заключительного припева.

Определенным единообразием характеризуется и ритмическое взаимодействие куплетов и припевов: различаясь по длине строк, они сходны в общей «хореическо-анапестической» установке – на ударность первых/третьих слогов. Этому четко противопоставлен «ямбичный» кульминационный речитативный пассаж; в нем, при всей его метрической вольности, первое ударение в большинстве строк падает на 2-й слог:

61 А гдЕ́ же моя маленькая птичка 62 ПорА́нила свою маленькую попку? 64 ОднА́жды она пошла мыться в ванну 67 РазбИ́лась ванна, мама, разбилась вдребезги, 68 И О́стрые осколки вонзились в нежную кожу! 70 КакО́й ужас, мама! 71 Не тО́ слово, мама! 72 КакО́е горе! 73 Не тО́ слово.

* * *

Итак, центральная установка на «всеобщую сопричастность с интимным следом травмы возлюбленной» проведена через максимум возможных точек зрения, тематических оппозиций, сюжетных положений, синтаксических и грамматических категорий, стихотворных, музыкальных и исполнительских приемов, включая взаимодействие инструментального ансамбля, сольного и хорового пения, полублатного шансона, поворотливой латиноамериканской попсы и легкой, но узнаваемой, сигнатурно-еврейской картавости солирующего Автора – во исполнение эстетической программы, сформулированной им в другой песне: …чтобы в этот впихнуть неотвязный мотивчик / свой не слишком большой, но отвязный словарь[314].

18. «Пупки жен полицейских» Жоржа Брассенса

в оригинале и переводе[315]

Есть два характерных вопроса, которые за полвека с лишним занятий лингвистикой и поэтикой мне приходилось слышать неоднократно. Один – в ответ на известие, что я собираюсь заниматься таким-то текстом (словом, языком, автором): «А что там разбирать?!» Второй – по ознакомлении с разбором: «И откуда люди берут такие интересные тексты (слова, языки…)?!»

Ну, первый вопрос не так уж нелеп, просто задается он обычно с неправильной интонацией. Разбирать всегда есть что, – важно понять, что именно в данном тексте взывает об исследовательском внимании. А второй – в сущности, не столько вопрос, сколько вопль плохо скрытой обиды: надо же, оказывается, там было что разбирать, а я прозевал, и лакомый кусок достался этому нахалу!

Как известно, удачно поставленный вопрос – половина ответа. Часто такой вопрос касается какой-то красноречивой неправильности поэтического текста, того, что Майкл Риффатер назвал неграмматичностью (ungrammaticality). Предлагаемый разбор посвящен тонкостям поэзии грамматики на примере одной песни Жоржа Брассенса (Georges Brassens, 1921–1981) и ее перевода кисти Марка Фрейдкина (1953–2014).

1. Песню Брассенса «Le nombril des femmes d'agents» (1956)[316] я услышал и полюбил в далекие 1960-е годы, но разбирать ее никогда не думал. А надумал недавно, в энный раз слушая по интернету песни Фрейдкина, с которым пунктирно дружил последние двадцать лет его жизни и которого мне с тех пор страшно не хватает. Одно из этих ностальгических прослушиваний пришлось на день его рождения, 14 апреля 2024 года, и мне захотелось чем-нибудь порадовать тень Марка. В памяти всплыла брассенсовская песня о пупках жен полицейских, про которую всегда помнилось, что ее отличает эффектный поэтический выверт. Я немедленно послушал ее сначала в исполнении Брассенса, чей выверт с чувством законного удовлетворения опознал, а затем в переводе и исполнении Фрейдкина[317], с гордостью за которого убедился, что заветный выверт был донесен им до отечественного потребителя без потерь, если не с превышением.

Чтобы перейти к разбору, выпишу тексты перевода и оригинала.

Пупок жены сотрудника полиции

I Нет слов, пупок жены мента

с позиций чистого искусства —

картина, в сущности, не та,

что возвышает ум и чувства.

Но я слыхал про старика,

чьи сокровенные амбиции

сводились к зрелищу пупка

жены сотрудника полиции.

II «Мой путь по жизни был таков, —

вздыхал чудак седоголовый, —