Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

речь медленная и прерывистая, вопросы беспорядочные и несвязные, ответы ничем не лучшие, смешиваемые один с другим, нетвердые, не подчиненные правилам»[116]. Этот спектакль показался убедительным Констанцию II, позволившему Юлиану и дальше вести его чудной, но явно безобидный образ жизни.

Юлиан поспешил унести ноги, пока его кузен не передумал, добрался до Адриатического побережья Италии и сел на первый же корабль, направлявшийся в Грецию. Оказавшись в Афинах, он стал искать нового учителя и присоединился к школе философа-неоплатоника Приска из Феспротии, где настолько глубоко погрузился в штудии, что в награду был посвящен в Элевсинские мистерии. В Афинах Юлиан, возможно, впервые в жизни ощутил, что теперь у него есть дом. Его окружали друзья, с которыми он совершал нечто вроде коллективного паломничества к небесным высям разума, где находились обиталища богов.

Так продолжалось до тех пор, пока Юлиан не получил очередное послание от двоюродного брата, который без каких-либо дополнительных пояснений предписывал ему немедленно вернуться в Милан. Помня о том, что, когда его брат в последний раз был вызван к императору тем же способом, живым он не вернулся, Юлиан попрощался со своим учителем и друзьями, готовясь встретить смерть, как подобает философу.

Однако в Милане его ждало нечто худшее, чем скорая казнь. Двоюродный брат решил возвысить Юлиана, наделив его сановным статусом цезаря, и отправить его на восточные границы Галлии. Там Юлиану предстояло стать полководцем во главе легионов, которые противостояли варварам на переднем крае катастрофической войны.

6

В покрытых инеем лагерях вдоль Рейна Юлиана ожидали годы лишений, насилия и постоянной опасности. Большинству такая перспектива покажется невыносимой, однако Юлиан не был обычным человеком – он был философом. Языческий неоплатонизм открыл ему всестороннее восприятие жизни, благодаря которому он мог противостоять почти любым невзгодам. Юлиан был привычен к суровому аскетизму и самопожертвованию: он почти не употреблял алкоголь, умеренно питался, а явное отсутствие у него сексуальной жизни не порождало сплетен. Его юная энергия была целиком направлена на усилия по самосовершенствованию с целью привести свой разум в созвучие с тем незримым совершенством, которое одушевляет мир. Философия помогла Юлиану достичь состояния, сравнимого с отполированным кремнем, зеркалом, отражающим божественную природу бытия.

Оказавшись в лагере легионеров, Юлиан взялся за военную подготовку с теми же силами, с какими учился у Максима и Приска. Он установил для себя такой же распорядок, как и у его солдат, спал в тех же условиях и ел ту же пищу, что и они, и учился у своих подчиненных тонкостям командования войсками. Всего через несколько недель он уже ничем не уступал своим людям. О полководце-философе стала распространяться молва, благодаря которой Юлиан сделался любимцем легионов, расквартированных вдоль восточных границ империи. Ему оставалось только проявить себя компетентным полководцем на поле боя, и таких возможностей было немало. После наступления лета войско алеманнов во главе с их вождем Хнодомаром перешло Рейн и вторглось на римскую территорию. Алеманны, у которых насчитывалось около тридцати тысяч воинов, были далеко не самым подходящим противником для тринадцати тысяч легионеров Юлиана, однако в этой части империи это было единственное соединение, которое могло попытаться остановить наступление Хнодомара.

Юлиан повел своих солдат против алеманнов под ярким августовским солнцем. Когда они заняли позицию на склоне холма в полях близ города Аргентората[117], Юлиан находился среди своих легионеров, подобно Александру Великому. Алеманны атаковали снизу, из долины, но волна их железных доспехов разбилась о щиты римлян. С каждой атакой ряды легионеров редели, однако они не оставляли свои позиции: шаг назад – и всё потеряно. За одним штурмом следовал другой – день приблизился к вечеру, и после того как очередной натиск оказался тщетным, алеманны стали падать духом. В этот момент Юлиан отдал приказ о наступлении с флангов. Видя, что вокруг них смыкается кольцо легионеров, алеманны в панике рванули к Рейну, а преследующие их римляне травили и гнали их в воду, будто охотничью добычу[118].

Юлиан одержал полную победу. Ему оставалось лишь сообщить Констанцию о своих свершениях во имя императора и направить тому захваченных пленных и трофеи. С неохотой Юлиан подчинился – но в последний раз. Ради чего было сражаться за человека, разрушившего его жизнь? Настал момент заняться чем-то большим, чем привычные упражнения в достижении духовного совершенства. Окрыленный первой победой, Юлиан решил добыть свободу не только себя, но и для всего римского мира, избавив его от власти людей, подобных его двоюродному брату.

7

О причинах, побудивших его к мятежу, Юлиан написал в письме своим друзьям в Афинах[119]. Он по-прежнему воспринимал философов равными себе и уполномоченными судить его поступки. Юлиан приказал своим войскам двигаться на юг, к Константинополю, где его двоюродный брат возглавлял армию, воевавшую с персами. Но, не преодолев и половины пути, они получили известие о смерти императора. Так, без боя и драмы Юлиан в одночасье стал самым могущественным правителем на Земле.

Юлиан незамедлительно приступил к реорганизации имперской махины в соответствии с платоновской рациональностью. Корректируя детали администрации и законодательства, он собирался привести функционирование низшей сферы Вселенной в созвучие с высшими космическими порядками. Кроме того, новый император стремился воссоздать ту сложную средиземноморскую гармонию, существованию которой угрожало восхождение монотеизма. В соответствии со старинной римской традицией он хотел заново открыть имперский пантеон для разных видов божественного откровения. Юлиан восстановил веротерпимость к любым религиям, включая христианство, и попытался исправить ошибки, допущенные предыдущими императорами. Например, иудеям он обещал оплатить восстановление Иерусалимского храма, разрушенного римлянами во время войн I века[120].

Затем Юлиан приступил к общей реформе образования. Он запретил христианам преподавать классические греческие тексты, в особенности связанные с мифологией[121], – ибо как могли они учить других тому, что считали суеверием? Поэтические произведения ряда гомеровских поэм представляли собой не безобидные литературные сочинения, а пророческие тексты языческой традиции. Поэзия являлась музыкой, звучавшей в унисон с пением муз. Своей красотой она создавала условия для духовной инициации слушателей: обостряя их осознание красоты мира, поэзия подталкивала их к осознанию невыразимой сущности реальности. С таким подходом согласился бы и Рутилий Намациан: красота мира сохраняется даже в самые темные времена – не потому, что мир не затронут злом, а потому, что у зла есть собственная поэзия.

Между тем, пока Юлиан был поглощен своими реформами, к войне с римлянами на восточных границах империи готовились их извечные враги – персы. Для организации экспедиции в пустыни Месопотамии Юлиану пришлось оставить свою кафедру. Во главе восьмидесятитысячного римского войска, направившегося к юго-восточным границам империи, он без труда вступил в персидские земли. Римляне легко справились с