Реверс - Кейт Стюарт
Закрыв глаза, я растворяюсь в словах, беззвучно повторяя строки в такт. И когда открываю их и ловлю взгляд Истона, направленный прямо на меня оттуда, где он поет, воздух будто разом выбивает из легких.
Вот же засранец.
Я слишком близко к огню. И знаю, чем это для меня закончится, если я позволю себе сделать шаг. Эта мысль не дает покоя.
История стара как мир, если говорить о человеческой природе.
Я хочу то, чего не могу иметь.
И в тот же миг его тихое электричество разливается по моему телу, захватывает меня целиком. Волоски на руках и на затылке встают дыбом. Я вдыхаю напряженный воздух между нами, и воспоминания накрывают волной — его взгляд, наполненный желанием, то, как мы обнажались друг перед другом, разбирали себя на части, изучали, а потом так легко снова собирались воедино.
Я проживаю эти секунды каждой клеткой, пока он целиком удерживает меня своим вниманием. Гитара остается за спиной, хриплые, нутряные строки тоски льются с его губ. Затем давление его взгляда медленно ослабевает, глаза закрываются, и в голосе проступает неоспоримая боль, когда он допевает последнюю строку. Сразу после этого сцена погружается во тьму.
Когда свет загорается вновь, я окончательно теряюсь. Он накрывает меня с расстояния в несколько шагов — полностью, с головы до ног. Желание к нему взмывает почти до предела.
С усилием загоняя свои эгоистичные порывы поглубже, я улыбаюсь и начинаю хлопать, подхватывая оглушительный рев зала. Даже не видя публику, я физически ощущаю связь между Истоном и людьми перед сценой — ту самую любовь, о которой он говорил с таким теплом. И более того, когда он окидывает взглядом толпу, впитывая этот момент, я вижу на его лице чистую, неподдельную радость, с которой он вступает с ними в контакт.
— Спасибо всем, кто сегодня пришел, Оклахома, — он кладет ладонь на грудь, и его взгляд на секунду находит мой. — Я так рад, что вы здесь.
— Я тоже, — беззвучно отвечаю я, всё еще спрятанная за кулисами, снова задавая себе тот же вопрос.
Как, черт возьми, мне устоять перед этим мужчиной?
И как вообще кто-то может перед ним устоять?
И именно в этот момент я решаю: боль того стоит. Хотя бы ради того, чтобы знать его. Видеть, как он начинает свой путь — жизненный и профессиональный, просто потому, кто он есть.
На мгновение я даже допускаю мысль, что однажды между нами возможна какая-то форма дружбы. Но она рассыпается в прах в ту же секунду, как в памяти вспыхивает другой образ. Он нависает надо мной в студии, одной рукой сжимает край дивана, другой удерживает мой подбородок. Его красивые черты искажены наслаждением в тот миг, когда он пульсирует внутри меня.
Здесь и сейчас, Нат. Здесь и сейчас.
Эти драгоценные минуты рядом с ним, возможность быть свидетелем начала его пути, станут для меня утешением в тот момент, когда мне придется вырвать себя из его жизни во второй раз.
Вот он — тот самый сладкий момент. Точка равновесия между узнаваемостью и полной, неизбежной звездной славой, которая вот-вот накроет его с головой. Всего за несколько месяцев ему удалось собрать такую аудиторию, что к финалу своего первого турне на фургоне он уже выступал перед полным стадионом. Через год я вряд ли смогу подойти к нему так близко, если вообще смогу. Это знание тревожит меня за него. Потому что, закончив тур, он почти наверняка окажется втянут в уровень известности, которого сам не хочет.
Ирония в том, что сейчас, на сцене, он выглядит абсолютно спокойным. Я знаю, он в гармонии, потому что, несмотря на все страхи, которыми делился со мной, его связь с этими людьми стала для него утешением.
— Давайте поддержим REVERB! — кричит Истон. — На басу — Сид Патель, на соло-гитаре жжет Эл-Эл Гаррисон, а за барабанами — чертов Тэк Гаррет!
Он кивает в сторону группы, представляя их, а потом снова обращается к ним:
— Ну что, еще одну?
Его взгляд мечется между Эл-Элом, Тэком и Сидом. Они отвечают готовностью, их лица загораются от реакции зала. Мне безумно нравится, что он не стал устраивать этот напыщенный уход со сцены с молчаливым требованием оваций ради биса — это не в его стиле.
На его полных губах появляется лукавая улыбка, и от одного ее вида во мне вспыхивает острое, знакомое желание. Он легко перекидывает блестящую черную гитару вперед, будто это ничего не стоит, и переход выглядит совершенно естественным.
Я задерживаю дыхание, вместе со всем залом, в ожидании того, какой кавер они сыграют. До этого он уже прошелся по разным эпохам и жанрам и успел наделать еще больше шума благодаря одному из недавних бисов, где разнес рэп-трек так, будто читал его всю жизнь.
Я, наверное, пересматривала то видео раз сто и каждый раз ловила себя на одном и том же чувстве гордости за него. Похоже, за что бы он ни взялся, он попадает точно в цель.
Истон наклоняется к микрофону, пока зал продолжает реветь. Его ответная улыбка только подливает масла в огонь, но спустя пару секунд шум всё же стихает. Он готовит медиатор.
Свет гаснет во второй раз, и в темноте раздается его протяжный голос:
— В те немногие минуты, что у нас еще остались, мы хотим поговорить с вами начистоту. На языке, который будет понятен каждому в этом зале.
— О Боже мой! — я буквально подпрыгиваю на месте, когда свет снова вспыхивает, а Истон с ходу врезает первые аккорды Cult of Personality[77].
Глаза намертво прикованы к нему. Меня накрывает восторг — я непроизвольно качаю головой, раскачиваюсь на каблуках, волосы разлетаются по лицу, а арена взрывается безумным ревом.
Истон врывается в соло так, будто гитара — продолжение его тела. Он раскачивает головой, перебирая струны, и вместе с Эл-Элом выдает номер без единой осечки. В какой-то момент я полностью теряю ощущение себя. Группа не упускает ни одного слоя композиции, все четверо просто сносят крышу всему гребаному залу.
Как и я, подозреваю, большая часть публики, родившейся уже после 2000-х, слышит эту песню впервые. Хотя, возможно, и нет. Потому
