Пара - Эли Хейзелвуд
— Что я вообще буду делать без этого жизненно важного навыка?
Я упираюсь пальцами ног в его крепкие бёдра, кладу голову ему на плечо, вписываю в клеточки «двенадцать по вертикали: розенкрейцеры», и представляю, как это иметь такое всегда. В двадцати экземплярах. В ста. В десяти тысячах.
Когда двое влюбляются, сколько вечеров они проводят, ничего не делая, прежде чем им становится достаточно? Сколько тишины, кроссвордов и чашек чая делят они между собой? Что могут сделать Коэн и я, чтобы таких вечеров было как можно больше…
— Не надо, — бормочет он мне в волосы, даже не делая вид, что читает подсказки. Его слова возвращают меня к нашей договорённости.
Мгновение вне времени.
Ни «до». Ни «после». Только «во время».
— Не хвастаться своим потрясающим словарным запасом? — уточняю я.
— Именно, — он обнимает меня, вдыхает у основания моей шеи. Ещё раз. Пока я вывожу на странице новые слова: «процесс», «бульвар», «палуба», «Йоркшир».
Он прикасается ко мне, но не совсем. Настолько близко, насколько позволяет наша единственная граница.
Это прекрасно.
Я бы отдала всё за миллион таких ночей. Или хотя бы за одну.
Но постепенно я засыпаю.
И он тоже.
А потом приходит жара.
Глава 26
Он будет помнить этот момент всякий раз, когда снова возьмётся за свой член.
Я ухожу в свою комнату и мы оба знаем зачем. Так же оба знаем, что значит, когда я возвращаюсь раскрасневшаяся, вспотевшая, в одной его футболке и больше ни в чём.
— Не помогло, да? — произносит он.
Вчера я не видела этого. Сегодня физическое доказательство того, что он хочет меня так же сильно, как и я его, слишком очевидно. Выпуклость в его джинсах выглядит болезненной. Мне и в голову не приходит отвернуться.
— Я пыталась… — так стыдно. Я бы никогда не подумала, что скажу такое даже под пытками, но вот я здесь. И признаюсь сама. — Я… лизнула одну из твоих ношеных футболок. У воротника.
Я заставляю себя выдержать его взгляд, жду, что он рассмеётся, что станет подшучивать, но его глаза становятся только темнее.
Это невыносимая смесь стыда, растерянности, отчаяния и желания. Хотеть кого-то до боли, но не знать, как попросить. И передо мной человек, который инстинктивно понимает, что мне нужно, но не может этого дать.
Как вообще об этом говорить?
Дорогой Коэн,
Розы — красные,
Фиалки — синие,
Я скоро вступлю в фазу повышенной половой восприимчивости и нуждаюсь в помощи совместимого партнёра.
Не мог бы ты стать им?
Как романтично.
— Завтра утром Лайла сделает мне инъекцию прогестерона, — говорю я. — Это должно… — я делаю жест в сторону себя, как ассистент фокусника, — …помочь.
Коэн воспринимает это как приглашение и медленно осматривает меня с головы до ног, следя за каждым движением, за тем, как я переминаюсь с пятки на носок.
— Она сказала, что после этого всё должно пройти. Но инъекции у неё не было в клинике, так что…
Он не пытается скрыть хмурый взгляд, но, наконец, кивает.
— Это тебя не раздражает? — спрашиваю я, потирая чувствительную и распухшую шею. — Если у тебя есть возражения…
Его взгляд как прикосновение, горячее и тягучее, будто сам воздух между нами искрится.
— Ни одного рационального, — выдыхает он с кривой улыбкой. — Я буду в любом случае тебя поддерживать. Неважно, сделаешь ты инъекцию или решишь пройти жару с кем-то другим.
Я наклоняю голову
— Ты же говорил, что никогда не лжешь.
— Говорил? — он отводит взгляд, улыбаясь самому себе. — Значит, ошибся. Или, может быть, всё просто изменилось.
Он выдыхает, и на его лице проступает усталость.
— Должен признать, убийца, появление тебя в моей жизни… Я думал, что знаю себя. Но… — он тихо смеётся, проводит ладонью по губам. — Правда в том, что если ты решишь пережить жару с кем-то другим, меня придётся приковать к дну колодца и залить еще сверху бетоном.
При этих словах моя железа на спине сладко пульсирует, откликаясь на каждый его звук, будто сама просит внимания.
— От одной только мысли, что меня может коснуться кто-то другой, — говорю я тихо, — Мне становится плохо. Так что…
Я пытаюсь улыбнуться. Он тоже. И в этом мгновении мы оба понимаем, насколько это больно.
— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — шепчу я.
— Да? — он вскидывает взгляд.
— Оно… быстрое. — мой голос дрожит. Я чувствую этот ритм, словно удары барабана под кожей, в такт моему дыханию.
— Наверное, из-за чая, — отвечает он небрежно.
— Это был травяной чай. Без кофеина.
— Тогда, видимо, всё началось ещё раньше. Я просто… был занят.
— Я видела, как ты бегал, как тренировался. Даже тогда оно не билось так громко.
Он хмурится.
— Серена. Если не хочешь услышать чушь в ответ просто перестань задавать вопрос.
Я смеюсь, а он нет. Но то жадное, тихое чувство внутри меня заставляет всё вокруг расплываться. И прежде чем я успеваю подумать, я уже подхожу к нему.
Мой шаг не шаг, а движение неизбежности. Мир сужается до дыхания, до жара кожи, до него. И вот я уже на его коленях.
Его руки осторожно поднимаются, будто боятся обжечься. Замирают на моей талии… и снова опускаются. Пальцы сжимаются в кулаки.
Мои ноги широко раздвинуты, и я чувствую лёгкое натяжение на внутренней стороне бёдер. Он крупнее меня, сильнее, и теперь мы смотрим друг другу прямо в глаза.
Дыхание смешивается. Лицо к лицу. Бесконечно близко. Хотя единственная точка соприкосновения между нами это мои лоб, аккуратно прижимающийся к его.
— Хочешь, чтобы я остановилась? — бормочу я.
Он ничего не говорит, так что я делаю движение, чтобы встать, но его рука ложится на мою ногу.
Ты же знаешь, что нет. Останься со мной.
— Окей.
Я позволяю себе больше, сажусь и пытаюсь сильнее надавить на свой клитор. Я
