Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева
— Я никуда не уйду, — говорю я. — Обещаю.
— Я знаю, — он подносит мою руку к губам. — Поэтому я учусь. Учусь доверять, учусь отпускать, учусь не бояться. Это трудно, когда всю жизнь ты боялся потерять всё, что у тебя есть.
— Теперь у тебя есть я, — говорю я. — А меня не потерять. Я сама тебя нашла, помнишь?
— Ты пришла через чёрный ход, — он усмехается. — С душицей и запиской.
— И ты нашёл меня, — я сжимаю его руку. — В доме бабушки, где пахло летом и надеждой.
— Ты пахла так же, — говорит он. — Летом и надеждой. Я понял тогда, что не смогу без тебя.
— И что ты сделал?
— Встал на колени, — он смотрит мне в глаза. — И попросил быть твоей деспотией.
— Я согласилась, — говорю я.
— Ты согласилась, — он улыбается. — Самая умная женщина в мире. Взяла в мужья бывшего бандита.
— Самого лучшего бывшего бандита, — поправляю я.
Мы сидим за столом, держась за руки, и молчим. Это хорошее молчание — то, которое не надо заполнять словами.
* * *
Ссора случилась на следующее утро.
Я встала рано — Андрей ещё спал. Вышла на кухню, чтобы сварить кофе, и увидела мусорное ведро, переполненное до краёв.
Вчера вечером я просила его вынести мусор. Он сказал: «Сейчас», потом отвлёкся на телефонный звонок, потом мы ужинали, потом смотрели фильм. Мусор так и остался стоять.
Я вздохнула, завязала мешок и понесла на улицу.
Когда вернулась, Андрей уже сидел на кухне — растрёпанный, сонный, но довольный.
— Кофе? — спросил он.
— Сам свари, — буркнула я.
Он удивился.
— Ты обиделась?
— Нет, — сказала я, но голос выдал меня.
— На что?
— На то, что ты не вынес мусор, — сказала я. — Я просила тебя вчера. Ты сказал «сейчас». И забыл.
— Ирина, это просто мусор, — он пожал плечами.
— Это не просто мусор, — я повысила голос. — Это обещание, которое ты не выполнил. Ты всегда так делаешь — говоришь «сейчас», а потом забываешь. Я устала напоминать.
Он встал, подошёл ко мне.
— Ты правда злишься из-за мусора?
— Я злюсь не из-за мусора, — я отступила на шаг. — Я злюсь из-за того, что ты не слышишь меня. Ты слышишь только то, что хочешь слышать.
— Я слышу тебя всегда, — сказал он.
— Нет, — покачала я головой. — Ты слышишь, когда я говорю «люблю». Или «спасибо». Или «ты мой герой». А когда я говорю «вынеси мусор» или «купи молока» — ты пропускаешь мимо ушей.
— Это потому что мусор и молоко — неважно, — сказал он. — Важно только ты.
— Для тебя важно только то, что ты считаешь важным, — сказала я. — А для меня важно, чтобы ты делал то, о чём я прошу. Даже если это просто мусор.
Он замолчал. Смотрел на меня, хмурился.
— Ты несправедлива, — сказал он наконец.
— Я устала быть справедливой, — я развернулась и ушла в мастерскую.
* * *
Я рисовала три часа.
Злость выплёскивалась на холст — мазки были резкими, цвет — тёмным, почти чёрным. Я не знала, что рисую, просто выпускала пар.
В дверь постучали.
— Ирина, — голос Андрея. — Открой.
— Не хочу.
— Ирина, пожалуйста.
Я не открыла. Слышала, как он стоит за дверью, как дышит. Потом шаги удалились.
Я чувствовала себя ужасно.
Ссора была глупой, нелепой — из-за мусора. Но дело было не в мусоре. Дело было в том, что я устала быть единственной, кто помнит о быте. Кто планирует ужин, кто покупает продукты, кто записывает ребёнка к врачу.
Да, у меня не было ребёнка. Но я была беременна. Об этом знала только я — пока не сказала ему. Ждала подходящего момента. А теперь мы поссорились из-за мусора.
Я вышла из мастерской через час. Андрей сидел на кухне, перед ним стояла чашка остывшего кофе.
— Я вынес мусор, — сказал он, не поднимая головы.
— Я видела.
— И купил молоко. И хлеб. И ещё кое-что.
Я подошла к столу. Рядом с его чашкой лежал букет — душица, перевязанная бечёвкой. Свежая, сорванная в саду.
— Зачем? — спросила я.
— Затем, что я дурак, — он поднял голову. — Ты права. Я не слышу тебя. Я слышу только то, что хочу слышать. Я думаю, что мусор и молоко — неважно, потому что для меня важно только ты. Но для тебя важно всё. И ты заслуживаешь мужчину, который выносит мусор, даже если это скучно.
— Андрей…
— Дай закончить, — он встал, подошёл ко мне. — Я не умею быть нормальным мужем. Я не умею говорить о быте, о мелочах, о том, кто что забыл. Я умею только любить тебя. Сильно. Страшно. До потери сознания. Но если тебе нужен муж, который выносит мусор — я буду им. Научусь. Пообещай только, что не уйдёшь.
— Я не уйду, — сказала я. — Ты же знаешь.
— Я знаю, — он обнял меня. — Но каждый раз, когда мы ссоримся, я боюсь, что ты уйдёшь. Потому что я не заслуживаю тебя.
— Не говори так, — я прижалась к нему. — Ты заслуживаешь. Ты — лучшее, что было в моей жизни.
— Даже когда не выношу мусор?
— Даже тогда.
Он засмеялся — тихо, облегчённо.
— Мир? — спросил он.
— Мир, — кивнула я.
— Тогда я сварю новый кофе, — он поцеловал меня в лоб. — И ты расскажешь, что рисовала три часа.
— Я рисовала тебя, — соврала я. На самом деле я рисовала чёрную дыру. — Злого, который не выносит мусор.
— Я не злой, — сказал он. — Я просто забывчивый.
Он поставил турку на плиту. Я смотрела на его спину, на его руки, на душицу на столе.
— Андрей, — сказала я.
— Ммм?
— Я беременна.
Он замер. Турка звякнула о плиту. Он медленно повернулся ко мне.
— Что?
— Я беременна, — повторила я. — Две недели как узнала. Ждала подходящего момента.
— Беременна, — он повторил, как эхо. — Ты беременна?
— Да.
— Нашим ребёнком?
— Чьим же ещё? — я улыбнулась.
Он подошёл ко мне, опустился на колени — прямо на кухонный пол, как тогда, в деревне. Положил руки на мой живот — ещё плоский, незаметный.
— Здесь? — спросил он. — Здесь наш ребёнок?
— Здесь, — я накрыла его руки своими. — Маленький, размером с фасолинку. Но уже живой.
— Я… я не знаю, что сказать, — он поднял на меня глаза. В них были слёзы. Впервые я видела его плачущим.
— Скажи, что рад, — предложила я.
— Я боюсь, — сказал он. — Я не умею быть отцом. Я не знаю, как обращаться с детьми. Я
