Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева
Я написала сообщение.
«Макс. Прости. Я остаюсь. Живи свою жизнь. Не жди меня. П.»
Отправила. Выключила телефон.
Слезы текли по щекам. Не от жалости — от прощания. С прошлой жизнью, которая больше не вернется.
Я выбрала.
Хмель.
Вечером он вернулся, как обещал.
Я встретила его в своей комнате — не в его футболке, а в своем платье. С простыми волосами, без макияжа. С чашкой хмельного чая в руках.
— Ты не ушла, — сказал он.
— Я же обещала, — ответила я.
Он подошел, взял чашку, отпил. Поморщился — горечь.
— Привыкай, — сказала я. — Это мой сорт. Дикий. Но ты говорил, что одомашнишь меня.
— Передумал, — сказал он.
— Почему?
— Потому что дикий хмель лучше. Он живой. Настоящий. Домашний слишком сладкий.
— Ты сладкоежка? — спросила я.
— Нет, — ответил он. — Я любитель горечи. Как ты.
Он поставил чашку, обнял меня, прижал к себе.
— Полина, — сказал он.
— Да?
— Спасибо, что осталась.
— Спасибо, что дал мне выбор, — ответила я. — Даже если он был иллюзией.
— Он не был иллюзией, — сказал он. — Ты могла уйти. Билеты были настоящими. Охраны не было. Я проверил.
— Зачем?
— Чтобы знать: ты здесь не из страха. А по своей воле.
— Я здесь из хмеля, — сказала я. — Это сильнее страха.
Он поцеловал меня. Нежно. Как в тот раз, в машине. Как в первый раз.
Я ответила.
За окном шумел хмель — тот, что в саду у отца, тот, что царапал мне кожу, тот, что стал нашим домом.
Мы больше не убегали.
Мы пришли домой.
Перед сном я спросила:
— А что будет, если я когда-нибудь все-таки уйду?
Он помолчал. Потом ответил:
— Я не буду тебя искать.
— Почему?
— Потому что если ты уйдешь по своей воле, значит, я перестал быть твоим хмелем. А без этого я тебе не нужен.
— Ты всегда будешь моим хмелем, — сказала я. — Даже если уйду. Это не лечится.
— Тогда не уходи, — сказал он.
— Не уйду, — ответила я.
Я закрыла глаза и почувствовала, как его рука обвила мою талию. Как его дыхание смешивается с моим. Как хмель вьется между нами — невидимый, но ощутимый, как нить, которая связала нас навсегда.
Я больше не была пленницей.
Я была его хмелем.
А он — моим.
И это было самое страшное и самое прекрасное, что случалось в моей жизни.
Глава 14
Верещагин вернулся через две недели.
Я думал, он уехал навсегда. В Питер, в Тверь, куда угодно — лишь бы подальше от меня. Я дал ему шанс. Я отпустил его, когда Полина встала между нами с пистолетом. Я сдержал слово, данное ей.
Но старый дурак не умел ценить подарки судьбы.
Палыч принес мне вечером, когда мы с Полиной пили чай на кухне.
— Илья, — сказал он, глядя на нее. — Можно на минуту?
Я вышел в коридор.
— Верещагин вернулся, — сказал Палыч. — Был в городе, встречался с людьми Шаповалова.
— Зачем?
— Заказал тебя. Лично. Хочет сам стрелять.
Я усмехнулся. Старый дурак решил стать героем. Решил, что если убьет меня — дочь вернется домой, бизнес встанет на ноги, жизнь наладится. Он не понимал, что дочь уже не хочет возвращаться. Что бизнес давно мой. Что жизнь его кончена, даже если я умру.
— Вооружен? — спросил я.
— Купил ствол. Ищет возможность подобраться.
— Найдет, — сказал я. — Сделайте так, чтобы он нашел. Пусть приходит. Я сам с ним разберусь.
— Илья, — Палыч помялся. — Полина Сергеевна узнает.
— Узнает, — согласился я. — Но лучше она узнает, что ее отец мертв, чем что я мертв. Я ей нужен живой.
— Ты уверен?
— Я никогда не был менее уверен, — честно ответил я. — Но выбора нет.
Палыч кивнул и ушел.
Я вернулся на кухню. Полина сидела за столом, сжимая чашку с хмельным чаем.
— Что случилось? — спросила она.
— Рабочие моменты, — ответил я. — Не бери в голову.
Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем, который уже умел читать мою ложь.
— Ты врешь, — сказала она.
— Немного, — признался я. — Потом расскажу.
Она не стала настаивать. Допила чай, ушла в спальню.
Я сидел один и думал о том, что завтра, возможно, придется убить ее отца. Или он убьет меня.
В любом случае, один из нас умрет.
Я молился, чтобы это был не я.
Нет, не из страха смерти. А потому что не хотел оставлять ее одну.
Верещагин напал через два дня.
Это произошло вечером, когда мы с Полиной возвращались из ресторана. Я хотел показать ей, что жизнь налаживается, что она не пленница, что мы можем быть нормальной парой. Она была в красивом платье — темно-зеленом, под цвет глаз. Волосы распущены, на губах легкая улыбка.
— Ты красивая, — сказал я, когда она садилась в машину.
— Я знаю, — ответила она без кокетства. Просто констатировала факт.
Я усмехнулся. Она менялась. Становилась увереннее. Смелее. Моей.
Мы въехали во двор. Охрана — два человека у подъезда, один на парковке. Я вышел из машины, подал руку Полине. Она вышла, поправила платье.
— Илья, — сказал Палыч из темноты. — Он здесь.
Я не успел спросить, кто. Не успел среагировать.
Из-за угла выскочил Верещагин. С пистолетом в руке. Старый, трясущийся, с безумными глазами. Он целился в меня.
— Ты украл мою дочь! — заорал он. — Ты разрушил мою жизнь! Умри, тварь!
Он выстрелил.
Пуля прошла мимо — рука дрожала, старый дурак не умел стрелять. Я дернул Полину в сторону, закрыл собой. Вторая пуля — снова мимо.
— Папа, нет! — закричала Полина.
Но было поздно.
Мои люди открыли огонь.
Палыч стрелял первым — пуля попала Верещагину в плечо, он пошатнулся, но не упал. Второй охранник стрелял в ногу — Верещагин рухнул на колени. Третий — я не понял, кто — выстрелил в голову.
Верещагин упал лицом вниз. Кровь потекла по асфальту, черная в свете фонарей.
— Нет! — закричала Полина, вырываясь из моих рук. — Нет, папа, нет!
Она бросилась к нему, упала на колени рядом с телом, прижала ладони к его лицу, к ране на голове. Кровь залила ее платье, руки, лицо.
— Не надо, папа, не умирай, — шептала она. — Я прощу тебя. Я все прощу. Только не умирай.
Я стоял в двух метрах, смотрел на кровь, на ее слезы, на тело человека, который хотел меня убить. И чувствовал… что? Не облегчение. Не радость. Пустоту. И страх.
Она возненавидит меня.
Она уйдет.
Я потеряю ее.
