Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева
— Не знаю, — сказал он. — Но, кажется, начинаю.
Глава 11
После поцелуя мир перевернулся.
Я думала, что после того, как он прижал меня к стене, после того, как его губы врезались в мои, после того, как он сказал «ты моя» — что-то изменится. Что он станет мягче. Что мы станем ближе.
Я ошибалась.
Он стал другим — да. Но не мягче. Опаснее.
Потому что теперь он знал, что я — его. Не по приказу, не по сделке — по собственному желанию. И он боялся это потерять.
* * *
Первая ночь после поцелуя была как бред.
Он пришёл ко мне не через час, как обещал, а через два. Я уже лежала в постели, не спала, смотрела в потолок и ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась. Не его — себя. Потому что знала: если он войдёт, я не скажу «нет». Даже если должна была бы.
Он вошёл без стука. Остановился на пороге, смотрел на меня. В полумраке его глаза казались чёрными — бездонными, как колодцы.
— Ты не спишь, — сказал он.
— Жду.
— Чего?
— Тебя.
Он подошёл к кровати, сел на край. Не притронулся. Просто сидел и смотрел.
— Ты уверена? — спросил он. — Я не хочу, чтобы ты делала это из страха. Или из благодарности.
— Я делаю это потому, что хочу, — сказала я. — Впервые за три года я делаю то, что хочу.
Он наклонился, поцеловал меня — медленно, почти нежно, не как тогда, у стены. Его губы скользнули по моим, пробуя, спрашивая, разрешая себе верить.
— Я не умею быть нежным, — прошептал он. — Я не умею любить.
— Научишься, — ответила я. — Я помогу.
* * *
Ту ночь я запомнила навсегда.
Не потому, что он был искусным любовником — нет, он был грубоват, нетерпелив, почти жесток. Но в каждом его движении была такая отчаянная жажда, такое «ты нужна мне, как воздух», что я забывала о боли, о неловкости, о страхе.
Он срывал с меня одежду, как бинты с раны. Целовал ключицы, плечи, живот — горячо, влажно, с каким-то благоговением, как будто я была не женщиной, а иконой. Я чувствовала его пальцы на своей коже — шершавые, сильные, дрожащие.
— Ты моя, — шептал он. — Скажи это.
— Твоя.
— Ещё.
— Твоя, Андрей. Только твоя.
Он стонет — глухо, сдержанно, как зверь, который не хочет, чтобы его услышали. Опускает меня на постель, накрывает своим телом — тяжёлым, горячим, дрожащим.
И берёт. Не спрашивая. Не раздумывая.
Но я хочу. Я всегда хочу.
Потому что в эти минуты он не Ветряк. Не хозяин. Не деспот. Он просто мужчина, который боится потерять женщину, которую не заслуживает.
А после — лежит рядом, смотрит в потолок, молчит. И я молчу. Потому что если заговорю — он уйдёт. Или скажет что-то, что разрушит хрупкую иллюзию.
* * *
Утром его нет. Всегда нет.
Он уходит до рассвета, оставляя на подушке запах бергамота и табака. Я лежу одна, прижимаю его рубашку к лицу, и не понимаю: это любовь или зависимость?
Я сижу на кровати, обхватив колени, и смотрю на пятно на простыне — там, где он лежал. Оно уже холодное. Как и он сам днём.
— Почему ты уходишь? — спросила я однажды утром, когда он натягивал брюки.
Он замер. Не обернулся.
— Потому что если я останусь, я не смогу уйти вечером. А мне нужно уходить. У меня работа, дела, люди, которые от меня зависят.
— Ты мог бы оставаться хотя бы до завтрака.
— Не могу, — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах усталость. — Если я останусь, я привыкну. А привыкать к хорошему опасно. Хорошее отнимают.
— Кто отнимает?
— Жизнь, — сказал он. — Она всегда отнимает. Маму отняла. Друзей отняла. Иллюзии отняла. Тебя… тебя я не отдам. Поэтому не привыкаю. На всякий случай.
Он вышел. Я осталась с его словами, которые кололи, как осколки.
Он боялся привыкнуть ко мне. Боялся, что я исчезну. И готовился к этому каждый день.
* * *
Дни стали холодными.
Он уезжал рано, возвращался поздно. За ужином мы говорили о погоде, о еде, о книгах. Ни о нас. Ни о том, что происходит между нами ночью.
Я сидела напротив него за огромным столом, и между нами было расстояние в три метра. Три метра, которые ночью превращались в ноль, а днём — в пропасть.
— Ты сегодня грустная, — сказал он однажды.
— Я не грустная. Я устала.
— От чего?
— От этого, — я обвела рукой столовую, дом, сад за окном. — От клетки.
— Это не клетка, — сказал он. — Это защита.
— А разница есть?
Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Обида?
— Ты хочешь уйти?
— Я хочу свободы, — сказала я. — Ты говорил, что я могу уйти в любую минуту. Это правда?
— Правда, — сказал он. — Но ты не уйдёшь.
— Почему?
— Потому что тебе здесь нравится. Потому что ты боишься внешнего мира. Потому что я даю тебе то, чего не давал никто.
— Что?
— Безопасность. И страсть. И… — он запнулся, — и то, что ты называешь любовью. Хотя я не уверен, что это она.
— А что это?
— Зависимость, — сказал он. — Такая же, как у твоего мужа к бутылке. Только моя зависимость — ты.
Он встал и вышел, не дав мне ответить.
Я осталась с его словами, которые жгли, как кислота.
Зависимость. Он назвал это зависимостью. Не любовью. Не привязанностью. Болезнью.
Может быть, он был прав.
* * *
Я чувствовала, что из одной клетки попала в другую, более красивую.
У Дениса клетка была грязной, тёмной, с запахом перегара и страха. У Ветрова — золотой, с шёлковыми простынями, дорогим вином и поцелуями, от которых кружилась голова.
Но клетка оставалась клеткой.
Я не могла выйти за ворота без сопровождения. Не могла позвонить без разрешения. Не могла смотреть на других мужчин — даже на Лося, который открывал мне дверь — без того, чтобы Ветров не заметил этого.
— Ты сегодня долго смотрела на Лося, — сказал он за ужином на третий день после того, как мы стали любовниками.
Я подняла голову от тарелки.
— Что?
— Ты смотрела на Лося. Когда он открывал тебе дверь.
— Я смотрела не на него. Я смотрела на дверь.
— Не ври, — голос его был спокойным, но глаза — чёрными. — Я видел.
— Ты ревнуешь? — спросила я. — К своему охраннику?
— Я не ревную, — сказал он. —
