Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева
Хмель вьется там, где его не сеяли. Он вьется и в моей груди.
И я не знала, как остановить это.
Утром, когда я проснулась, его не было в постели.
Я села, огляделась. На прикроватной тумбочке стояла чашка с хмельным чаем — горячим, свежезаваренным. И записка.
«Уехал по делам. Вернусь вечером. Пей чай. Спасибо, что не дала умереть. Твой хмель».
Я взяла чашку, сделала глоток. Горько. Терпко. Как он.
Я больше не ненавидела этот вкус.
Я боялась, что начинаю его любить.
Глава 10
Я должен был предвидеть.
В моем деле предвидение — это вопрос жизни и смерти. Ты должен просчитывать каждого врага, каждую угрозу, каждую возможность удара в спину. Я просчитал Верещагина. Я думал, что он сломлен, что он боится, что он не посмеет. Я ошибся.
Старый дурак решил, что может вернуть то, что потерял. Что если убрать меня — бизнес вернется к нему, дочь освободится, жизнь наладится. Он забыл только одно: если убрать меня, его дочь останется без защиты. И без мужа. И без денег. И без будущего.
Но старикам свойственно забывать.
Покушение случилось в четверг, в семь вечера. Мы с Полиной возвращались из ресторана — я хотел вывести ее в люди, показать, что она не пленница, а хозяйка. Она была в темно-синем платье, волосы распущены. Красивая. Спокойная. Почти счастливая.
— Завтра я хочу съездить в Питер, — сказала она в машине. — Навестить маму.
— Нет, — ответил я.
— Почему?
— Потому что еще не время.
— Когда будет время?
— Когда я скажу.
Она замолчала, отвернулась к окну. Я знал, что она злится, но не мог рисковать. Ее мать — единственный человек, который мог бы настроить Полину против меня окончательно. Я не был готов к этой битве.
Мы въехали во двор. Охрана — два человека у подъезда, один на парковке. Все как обычно.
Я вышел из машины, подал руку Полине. Она вышла, не глядя на меня, поправила платье.
— Илья, — сказал Палыч, выходя из тени. — Нужно поговорить.
— Потом, — ответил я.
— Срочно.
Я повернулся к Полине:
— Иди в квартиру. Я поднимусь через пять минут.
Она кивнула и пошла к подъезду.
Я шагнул к Палычу.
— Что случилось?
— Верещагин, — сказал Палыч. — Наши перехватили разговор. Он нанял киллера. Бывшего, из Чечни. Деньги перевел вчера.
— Цель?
— Ты. Или она. Точно не поняли. Будь осторожен.
Я кивнул. В голове уже крутились варианты — как обезвредить, где искать, кого наказать. Я не боялся киллеров. Я сам был страшнее любого киллера.
— Усиль охрану, — сказал я. — И проследи за Верещагиным. Не спускай глаз.
— Сделаю.
Я повернулся к подъезду. Полина уже зашла внутрь. Стеклянные двери еще не закрылись.
— Полина! — крикнул я. — Подожди!
Она обернулась.
В этот момент я услышал выстрел.
Я не видел, откуда стреляли. Звук — хлопок, как от разорвавшейся петарды — пришел сверху, с крыши соседнего дома. Пуля просвистела мимо моего уха — сантиметры, волосок — и ударила в стеклянную дверь подъезда. Стекло разлетелось вдребезги.
— Ложись! — заорал я, бросаясь к Полине.
Но она не успела. Вторая пуля — или первая, я не понял, все смешалось — попала ей в плечо. Правое. Она вскрикнула, пошатнулась и начала падать.
Я подхватил ее, прижал к себе, упал на асфальт, закрывая своим телом. Палыч и его люди уже открыли ответный огонь — туда, на крышу, откуда стреляли. Я слышал выстрелы, крики, звон разбитого стекла. Но главным звуком был ее голос.
— Больно, — прошептала Полина. — Илья, больно.
— Терпи, — сказал я. — Терпи, слышишь?
Я посмотрел на ее плечо. Платье было темным, но я видел, как по ткани расползается пятно — более темное, чем сам темно-синий шелк. Кровь.
— Палыч! — заорал я. — Машину! В больницу!
— Илья, там еще стреляют, — крикнул он в ответ.
— Мне плевать! Машину!
Палыч подогнал «Мерседес» вплотную. Я подхватил Полину на руки (она была легкой, слишком легкой) и закинул на заднее сиденье. Сам сел рядом, прижимая ее к себе, зажимая рану рукой.
— Гони! — сказал Палычу.
Мы рванули с места. Сзади все еще стреляли — наши добивали киллера. Мне было плевать. Главное было здесь — в моих руках, бледная, с закрытыми глазами.
— Не умирай, — сказал я. — Пожалуйста. Не умирай.
— Я не умираю, — прошептала она. — Это царапина.
— Царапины не кровоточат так.
— У тебя богатый опыт? — усмехнулась она сквозь боль.
— Заткнись и держись.
Я прижал ее крепче. Она уткнулась лицом мне в грудь, и я чувствовал, как дрожит ее тело — от боли, от страха, от шока.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она.
— Знаю, — ответил я. — Ненавидь. Только живи.
В больнице — нашей, подпольной, для своих — врачи работали быстро. Пуля прошла касательно, задела мышцу, но не задела кость и артерию. Кровь остановили, рану зашили, наложили повязку. Сказали, что через две недели будет как новенькая.
Я сидел в коридоре, смотрел на свои руки — в крови, ее крови — и чувствовал, как внутри закипает ярость. Холодная, чистая, как лезвие ножа.
Верещагин.
Старый дурак.
Он посмел. Он нанял убийцу. Он стрелял в меня — и попал в нее.
Я встал. Пошел к выходу.
— Илья, — сказал Палыч, перехватывая меня. — Не надо. Сначала разберемся.
— Я разберусь, — ответил я. — Лично.
— Она не простит, — напомнил Палыч.
Мне было плевать.
Я приехал к Верещагину через час.
Он был дома. Сидел в своем кабинете, пил коньяк, смотрел телевизор. Увидел меня, побледнел, но не встал.
— Живой, — сказал он. — Я слышал, ты жив.
— А дочь? — спросил я, закрывая дверь. — О дочери ты подумал?
— Дочь? — он усмехнулся. — Ты забрал ее. Она твоя забота.
— Она ранена, — сказал я, подходя ближе. — В плечо. Твой киллер стрелял в меня, но попал в нее. Она могла умереть.
Он побледнел еще сильнее. Глаза расширились.
— Я не… я не приказывал стрелять в нее, — прошептал он. — Я сказал — только в тебя.
— Киллер не разбирает, — сказал я. — Киллер стреляет. А ты заказал выстрел. Ты — убийца своей дочери.
Я вытащил пистолет.
— Нет, — прошептал Верещагин. — Илья, нет. Я не хотел. Я не знал.
— Ты знал, — сказал я. — Ты знал, что она будет рядом. Ты знал, что она может пострадать. Тебе было плевать. Тебе важно было только твое дело, твои деньги, твоя шкура.
Я взвел курок.
Дверь открылась.
— Не надо, — сказала Полина.
Она стояла на
