Границы (без)опасности - Рейн Уайт
– Есть, конечно! – праведно возмутилась я, бросаясь к дверям в комнату и взмахом руки подзывая мужчин за собой.
Ну нет, к юмору этой женщины просто невозможно привыкнуть! Хоть за пять дней переговоров распознавать его научилась – и то хорошо. Понимаю, почему Стас всегда уходил подальше от меня, когда с ней разговаривал. Мегера. Но мегера отзывчивая, что удивительно.
– Так, вот сюда. Но осторожно, только осторожно, умоляю, – бормотала я, носясь вокруг амбалов.
– Детка, поверь, сейчас твой груз можно кидать как мешок с картошкой, – крикнула из коридора Светлана Борисовна, явно расслышав мой взволнованный голосок.
Боже, когда-нибудь я убью эту женщину! Или расцелую в обе щеки за то, что своим дерьмовым юморком действительно спасает от беспокойства. И за то, что мы все же смогли найти общий язык.
Мы познакомились тем памятным вечером, можно даже сказать, ночью, когда Веник успешно продолжил решать вопросы с моим похитителем и Генри, который его хорошенько разодрал, а нас с телохранителем отвезли в какую-то весьма крутую частную клинику. Меня быстро осмотрели, обработали раны, попытались напоить успокоительными и отпустили восвояси, когда я категорически отказалась от таблеток. Впрочем, чуть попозже услужливая медсестра все же сжалилась и принесла чай с ромашкой. «Тоже успокаивает», – сказала тогда она. А я нервно мерила шагами приемную – вот почти как сегодня собственную прихожую – и думала, думала, думала. Потому что Стас был там, за дверями, куда меня не пускали. Ему проводили операцию, доставали пулю, которая вроде бы не попала в жизненно важные органы, но немного задела кость. Или как-то так, я тогда не знала, да и до сих пор не поняла всех тонкостей.
В тот момент меня и застала Вероцкая. Гордо прошествовала к стойке администратора, потребовала бумаги, внимательно их изучила и, повернувшись ко мне, ледяным тоном сообщила:
– Жить будет, даже на работу довольно скоро выйдет. – Она покачала головой: – А вот жирок за время, пока отдыхает, может и подкопить. Все так же будешь с ним носиться, Регина Денисовна?
Не знаю, как я поняла, что это именно ОНА. Мать Стаса. Возможно, потому что они чем-то были похожи, этой женщине все же удалось привить сыну характер. Возможно, по обращению ко мне, пренебрежительному и осторожному. А может, просто тон был слишком ледяной, каждое слово вырывалось, покрытое острой корочкой, и словно царапало ей горло. Тогда я еще не понимала, что это беспокойство, только потом осознала, что так она скрывает волнение за сына, так что сжала губы и процедила:
– Да, если потребуется.
– Смотри, избалуешь, – усмехнулась она… и прошла туда, в святая святых, за двери, за которые меня не пускали.
Сердце сжалось от жгучей ревности. Я понимала, что она мать, ей можно, она имеет право, но в то мгновение искренне думала, что на Стаса ей плевать. Ледяной тон, идеальная внешность, благородство и властность в каждом движении. Как можно такой быть?
Я готова была впиться ногтями в это прекрасное лицо почти без морщин, расцарапать до крови или натравить Генри, например, как натравливала на похитителя. И все это лишь за «избранность», за то, что ее пустили к Стасу, а меня – нет. А ведь ей нечего было ему сказать, а мне… мне так хотелось сотню, тысячу раз повторить, как люблю его, пусть даже бы он не слышал.
А потом дверь вновь отворилась и меня смерили скептическим взглядом:
– Я не понимаю, детка, тебе особое приглашение нужно? – проворчала она. – Вперед, внутрь все равно не пустят, но тут стекло. Хоть полюбуешься.
Я глубоко вздохнула, оправила окровавленное платье – другого все равно не было, а в больнице нашли только жуткую голубую пижаму, которую я не рискнула надеть, – и толкнула двери. На этот раз мне никто не помешал.
Вероцкая стояла в предбаннике у большого окна (совсем как у американцев в больницах) и покусывала тонкую сигаретку, перебирая ее пальцами – сплющивая и вновь расправляя. Собранная, деловая, прическа – волосок к волоску, макияж – как щит. Но в свете люминесцентных ламп такая уставшая. Бесконечно.
В это мгновение я особо остро поняла, что мы похожи. И Стас мне понравился, возможно, именно из-за того, что характер ему прививала эта женщина. Просто я сама еще не нарастила такой жесткий панцирь. Не пришлось. И надеюсь, не наращу никогда. Но желание в самой ужасной ситуации выглядеть гордо, независимо и идеально – оно у нас было общее.
Возможно, оно общее у всех женщин?
– Видишь, уже все. – Она криво усмехнулась, кивая в сторону окна: – Я же сказала: жить будет.
Я скосила глаза на лежащего в палате Стаса. Бледный, заметно отросшие за последнее время темные волосы разметались по подушке, тело закрывает белая простыня, лишь виднеется кусочек перебинтованного плеча. Я на секунду задержала дыхание, заставляя себя не ассоциировать белые простыни с похоронами. Это больница. Просто больница.
– Он вообще живучий, – добавила она.
– Надеюсь, – отозвалась я. И мы замолчали.
Вероцкая не стала делиться со мной волнениями, не стала что-то говорить. Мы просто стояли и молча смотрели туда, в палату. Но стиснутые до побелевших костяшек пальцы и щит из макияжа говорили лучше слов.
– Значит, будешь носиться с ним, если потребуется? – спустя несколько минут – пять? десять? – вдруг подала голос она. – И не сбежишь в поисках лучшей жизни?
– Только если к Генри, – усмехнулась я. – Он мне жизнь вообще-то спас. Придется отплачивать.
А на языке так и крутилось едкое: а вы сбегали? Сбегали от мужчины, которого сами добивались? Сбегали от человека, которого ощущаете каждой клеточкой как своего? Если да, то вы дура, Светлана Борисовна.
– Кстати, возможно, действительно придется. – Она вдруг улыбнулась, словно прочитала у меня в голове совсем другой ответ. Тот самый, про дуру. – Пес сильно себя подставил.
– Он умница.
Мы снова замолчали. Светлана Борисовна продолжала мять сигаретку, потом начала слегка притоптывать каблучком. Я же продолжала смотреть. Изучать каждую черточку.
– Блять, не могу уже, курить хочется, – выдохнула она. – Я пойду вопросы решать. Тебя… теперь пропускать будут, но я бы посоветовала ехать домой. Совсем домой. Скоро подъедет Вениамин, ему по пути будет. Завезет на квартиру, даст время собрать вещи, а потом домой. Никуда Стас не денется, будет и дальше лежать здесь. После транквилизаторов вообще тяжко просыпаться.
Женщина покачала головой, вздохнула, распрямила плечи и прошествовала к выходу. У самых дверей она остановилась и вдруг оглянулась:
– Кстати, этот мальчишка будет много гадостей про меня говорить, готовься. – И вновь улыбка, чистая, открытая. – Но ради избежания недомолвок: да, я
