Чужие дети - Лина Коваль
Это мой первый дом.
Первый после Шувалово.
Дом, который я почувствовала своим.
Мне хотелось, чтобы все здесь говорило о нас. И у меня получилось!
Ну, почти…
Гипнотизирую яркие тлеющие угли и, прислушиваясь к звукам на втором этаже, прикрываю веки, а когда неожиданно их распахиваю, прямо передо мной оказываются нос и губы Адама.
Он тоже лежит на полу, только в обратную от меня сторону.
На одном уровне — лишь наши лица.
— Привет, — ласково целует мой лоб и мягко обхватывает шею сзади.
Приятно массажирует ее под волосами.
— Привет, — я расслабленно улыбаюсь и тоже отправляюсь в тактильное путешествие: поглаживаю покрытый колючей щетиной подбородок и подушечкой большого пальца. — Адам?
— М?
— Все спят?
— Все… спят.
Я прикрываю глаза и медленно-медленно, маленькими глоточками вдыхаю наше счастье. Такое искреннее и живое, тающее на губах, как сахар. Счастье, которое не прописать ни в одном сценарии, не сыграть в самом лучшем кино и никому-никому не показать, потому что не поверят.
— Катя, — Адам подпирает висок ладонью.
— Что? — тоже приподнимаюсь.
— Вообще-то, я заказывал столик на сегодня в «Годунове»…
— Ого! — вспоминаю то место, где мы с Адамом впервые обедали. — Почему именно там?
— Потому что я еще тогда понял, что ты — моя.
— Вот как?
Я тогда от волнения заказала сырный суп, который не очень люблю, но Варшавский так неотрывно на меня смотрел, что я не замечала вкус. Мы оба были молоды и влюблены. Это чувствовалось буквально во всем. В каждом прикосновении, в каждом взгляде. Именно в тот день я поняла, что это мой мужчина.
Мой будущий муж.
Мой навсегда.
— А еще я заказал кольцо и должен был забрать его у ювелира после обеда, но сначала из училища сбежал Коля, а потом ты сбежала от меня. Пока я вызванивал Григоровичей, твоего братца и разбирался со Стефаном, рабочий день закончился.
— Ничего страшного, — я счастливо прикрываю глаза и едва сдерживаю слезы внутри. — Заберем завтра.
— Я больше не могу ждать. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой, Катя! — хрипло говорит Адам. — Снова.
Мое дыхание сбивается.
— Я согласна! Конечно, я согласна. Я тоже тебя люблю.
Точно знаю, что на этот раз я стану Варшавской официально. У нас должна быть одна фамилия. Так будет правильнее. Мне больше не нужны бонусы и привилегии, которые дает принадлежность к Шуваловым-Бельским. Я поняла, что за все это приходится платить. Порой слишком дорого. Я больше не хочу платить собственным счастьем.
— Тебе придется сейчас хорошенько подумать, — размеренно продолжает мой будущий муж. — Если у тебя еще остались неразрешенные вопросы. То, что ты мне не рассказала или забыла рассказать, но тебя это беспокоит… — с укором напоминает о нашем с Аней расследовании. — Давай решим это сейчас.
Я едва сдерживаю улыбку. Иногда он бывает слишком последовательным и рациональным. Эта его прибалтийская холодность, которая так идет моей русской импульсивности.
Кстати, о ней…
Мне кажется пора сказать ему. Ведь это единственное, что меня теперь беспокоит.
— На самом деле, есть кое-что… — я игриво закатываю глаза и пальчиками прохожусь по его плечу.
— И что же это? — Адам принимает серьезный вид.
— Как тебе сказать…
— Говори.
— Точно?
— Я все решу.
— Ну ладно, — я сдаюсь и быстро его целую.
Несколько раз.
В губы.
— Давай, Катя!
— Я хочу… перекрасить эту стену!
— Всего-то? — Адам ловко поднимается и похватывает меня на руки. Несет на второй этаж. — Если хочешь, мы можем ее снести…
Эпилог. Адам
Спустя восемь лет
— Ты мне изменил…
Катины большие глаза полны слез. Они заполняют радужку прозрачной пеленой и прерывисто скатываются по щекам, погибая под тонкими, дрожащими пальцами.
— Мой муж мне изменил… Я поверить не могу… Чего тебе не хватало? Чего? Ты хотел детей — я родила тебе детей. Одного, второго, третьего… Ты хотел, чтобы я была хозяйственной, — смотрит в сторону и сжимает пересохшие бледные губы. — Так, наш холодильник ломится от домашней еды, а я не пользуюсь услугами клининга — сама со всем справляюсь. Ты хотел умелую любовницу — я старалась быть такой: раскрепощенной и вульгарной в постели. Все как ты, черт возьми, хотел.
— Я…
— Не отвечай. Не смей мне отвечать! — выкрикивает с катарсисом в голосе.
— Почему?
— Все эти вопросы не для того, чтобы ты на них отвечал. Поверь, я переживу без твоих ответов. Слышала, измена мужчины начинается с того, что женщина изменяет себе. Предает себя в мелочах. Свои желания и мечты ставит ниже интересов мужа. Только я считаю, это все это ерунда… Придумал какой-нибудь кобель, вроде тебя, чтобы даже в измене обязательно обвинить жену. Не он предатель, а она сделала что-то не так…
— Я так не считаю.
— Мне все равно, что ты считаешь. Уходи… Навсегда уходи.
Лицо Кати на экране уплывает.
Крупный план сменяется общим.
Я хмурюсь, потому что уже вижу завал из бликов, но решаю убрать их на монтаже.
Мы слишком торопимся.
— Стоп. Снято. На сегодня смена закончена, — поглядываю на часы и объявляю в микрофон. — Все молодцы, особенно Катерина Антоновна. Она здесь самая красивая и талантливая из нас.
На площадке слышатся смешки. Не злые, у нас здесь все по-доброму. Других людей стараюсь рядом не держать.
Пока с моей супруги снимают микрофон-невидимку, она, все еще заплаканная, с легким укором смотрит на меня через всю студию и в компании ассистентки отправляется в гримерку.
— Любишь ты ее смущать, Адам! — стыдит Глафира, не поднимая глаз от планшета.
— Я просто не стесняюсь говорить правду, — вытягиваю ноги, наконец-то расслабляясь.
— Ну-ну. А что мы будем делать с завтрашней сменой? — поглядывает на световиков, разбирающих лампы.
— Убери. Скажи, что мы заболели.
— Все?
— Скажи, что все.
— Заболели они, — она приятно ворчит, поправляя очки. — Никто не хочет работать.
— Хорошо, что ты у нас есть… — усмехаюсь.
— Без меня бы давно обанкротился.
— Это правда…
— До сих пор вспоминаю, какой бардак в документах за полгода устроили. Потому что людей надо
