Чужие дети - Лина Коваль
— Спасибо, — опускаю голову.
Это все не то, но отказываться от проектов не спешу. Работать я люблю и всегда отдаюсь процессу рьяно, с душой, только вот предложений пока немного. Не знаю уж, что тому виной: мое пугающее всех режиссеров происхождение, раннее материнство или недостаток таланта, в котором всегда сомневаюсь.
Быть ребенком выдающихся, успешных родителей сложно, а когда каждый твой предок — огромная культурная глыба, сложнее вдвойне.
— Времена сейчас непростые, — говорит отец уже за ужином. — Особенно для нас, ремесленников, кругом одни коммерсанты. И фильмы снимают такие же… Мелкие, пластилиновые…
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю с интересом.
Как же мне не хватало этих бесед!..
— Все должно быть удобным: от смыслов до героев, — раздраженно произносит отец.
— Удобные герои?
— А как еще? Федор Михайлович[1] написал целый роман об убийце. Он не симпатизировал Раскольникову, не относился к нему с пиететом или с жалостью, но… он показал его жизнь как главного героя. Пусть и неположительного. Сейчас же запрос только на правильных героев, рафинированных.
— Почему же? — как обычно вступает в спор с отцом Генри. — А онлайн-кинотеатры, отец? Они ведь снимают сериалы про убийц, серийных маньяков.
— Ужасный бред, — отец страшно злится и шумно дышит. — Кем они их показывают?.. Симпатичными мерзавцами? Занимаются сексуализацией зла, снимая в этом амплуа красавцев? Отзеркаливают их жестокость тяжелым детством?.. Я о другом: всем важно удобное, а не настоящее. Высокая культура превратилась в культуру отмены, когда авторы, сценаристы и режиссеры вынуждены извиняться за отрицательных героев. А ведь, если сделать их основными и правильно расставить акценты, зритель все поймет сам… В этом и была сила воспитания искусством!..
— Ну не так уж сильно и работает эта ваша культура отмены. — Мама выразительно смотрит на отца и переводит спокойный взгляд на меня. Ее гладкое, немного неподвижное из-за неудачного опыта похода к косметологу лицо становится сердитым. — Кто-то плодит низкие поступки с пошлыми смыслами, и общество их за это не порицает. Даже восхваляет и вручает премии.
— Господи, только не начинайте! — слабо прошу и кладу столовые приборы на тарелку. — Я сыта историей своего неудачного брака по горло. Больше не хочу ничего выяснять и слышать об этом человеке! Никогда!
— А Лия не спрашивает об отце? — интересуется брат.
— Нет, слава богу. И… у моей дочери нет отца!
— Все в порядке, — миролюбиво произносит мама, постукивая по плечу Генри. — Успокойся, Катенька, и я тебя умоляю — побольше ешь. Ты такая худая, что мне становится страшно.
Все затихают, а уже через несколько минут в столовую залетает вихрь — наша Аня.
Мы долго обнимаемся, целуемся и обмениваемся комплиментами, а потом она весь ужин рассказывает, как они снимали сюжет про нашего выдающегося деда — Павла Константиновича, который долгое время занимал пост министра культуры СССР.
Окончательно вымотавшись на детской площадке в саду, Лия быстро начинает зевать, и я пользуюсь этой возможностью.
— Прошу меня простить. Мы только с дороги. Лиечка хочет спать, — поднимаюсь.
— Постой, — окликает меня Аня и, подскочив, склоняется над ухом. — Мне только что скинули пилот одной программы… Она выйдет завтра. Я решила, что ты должна ее увидеть не по телевизору, Катюш. Так будет правильно.
Аня отстраняется и округляет изумрудные глаза, и я тут же понимаю — речь снова об Адаме.
— Я не хочу ничего знать, — решительно заявляю.
— Я тебе отправила, — смеется сестра, убирая мобильный в карман. — Вдруг ты передумаешь…
[1] Достоевский — прим. авт.
Глава 4. Катерина
В общении с семьей или друзьями я могу сколько угодно изображать сильную и независимую, но, в конце концов, когда ночь заботливо прячет землю под темным покрывалом, во мне всегда побеждает просто женщина.
Просто женщина, которую обманули.
И она задает себе вполне банальные до житейской пошлости вопросы: зачем и почему? А главное… за что?
За что он так со мной?..
Это все, что я хочу знать, но никогда не спрошу.
«Жалким может быть только неудачник, а ты, Катерина, Шувалова-Бельская. Значит, точно не неудачница, кровь не позволит!» — как-то сказала мне мама во время бракоразводного процесса, который был до смешного коротким, потому что я о нем узнала слишком поздно.
После крупной ссоры я надеялась, что Адам придет. Мы поговорим, и все будет как раньше. И он пришел… Только не в Шувалово, как мы все между собой называем наш большой дом с прилегающим садом, а… в суд. С заявлением о расторжении брака.
Это в корне неправильно, знаю… но сейчас мне до ломоты в пальцах хочется посмотреть то, чем поделилась со мной сестра.
Фиксирую спину спящей дочки подушкой, чтобы она, проснувшись в незнакомом месте, не шлепнулась на пол, и накидываю на плечи халат.
В ванной после купания Лии пахнет клубникой со сливками. Аромат пены привычный, ее любимый, поэтому сразу чувствую себя в безопасности. Будто бы нахожусь в нашей однокомнатной, игрушечной квартирке в Бресте, которую пришлось оставить на попечение соседки-пенсионерки.
Прислонившись спиной к холодной плитке, нервно посматриваю в зеркало и скачиваю увесистый видеофайл. Жду, когда загрузится.
— Добрый день,— говорит улыбчивая ведущая с букетом в руках.— Сегодня мы побываем в гостях у чудесной большой семьи А́дама и Ирины Варшавских.
Нажав на паузу, гипнотизирую экран.
На экране фотография бывшего мужа. Я не забыла, как он выглядит. Только лишь потому, что черты лица моей дочери идентичны его.
Хладнокровно жму на «плей».
— Талантливый профессиональный режиссер, отличающийся новаторским, нестандартным подходом — Адам Варшавский — ворвался в российский кинематограф так стремительно, что остается только позавидовать его работоспособности и вдохновению, за которое он, кстати говоря, благодарен своей прекрасной супруге Ирине.
Мелькает вереница свадебных и семейных фотографий, которые для меня сливаются в одно большое мутное пятно. Из глубины души вырастает что-то темное и злое.
— Это те герои, которые не привыкли давать интервью и приглашать журналистов в свой прекрасный дом, но для нас они все же сделали исключение. Ирина, добрый день! Расскажите, как тут у вас все устроено?
Пока нынешняя Варшавская провожает журналистку в дом и показывает ей просторный холл с широкой мраморной лестницей, экс-Варшавская глотает слезы и стремительно перематывает видео.
Сейчас мне кажется, что моя
