Подарок для шейха. Жестокая сказка - Анастасия Сова

жест до сих пор сводит меня с ума — другой, новый вид близости.

— Он все никак не успокоится, когда я прихожу, — говорит мой муж тихо. — Ревнует?

— Просто узнает голос, — отвечаю. — У тебя же такой… командирский.

Амин фыркает, но пальцы на моей коже становятся мягче. Его рука скользит выше — к ребрам, к ключице, к шее. Внутри все отзывается знакомым жаром. Беременность не убила во мне желание. Скорее наоборот: я стала острее чувствовать каждое его прикосновение.

Он наклоняется, губы касаются моего виска, потом щеки, подбородка. Каждый поцелуй — как небольшое обещание: я здесь, я с тобой, я никуда не уйду.

— Ты устала? — шепчет он, задерживаясь у губ.

— Да, — честно признаюсь. — Но не настолько, чтобы прогнать тебя.

Он улыбается в поцелуй. Руки осторожно обнимают, прижимают к его телу, но стоит мне чуть напрячься — он сразу ослабляет хватку. Теперь он читает меня с полувздоха.

Его ладонь скользит по спине, по бедру, останавливается там, где кожа становится особенно чувствительной. Я тихо втягиваю воздух. Мир сужается до его пальцев, его дыхания, его шепота на ухо.

— Я люблю тебя, Анна, — говорит он. — Больше, чем свою гордость. Больше, чем этот трон.

Я отвечаю не словами. Просто тянусь к нему, углубляю поцелуй, позволяю себе раствориться в этом жаре полностью. В его руках мне не страшно. Ни за себя, ни за ребенка. Я знаю, что он бережет нас обоих.

Когда мы, переплетенные, засыпаем, за окном тихо шуршит ночной ветер, и мне кажется, что он поет нам колыбельную.

…Если оглянуться назад, история выглядит как безумный сценарий. Девушка, проданная за долг, шейх с незаконными корнями, бунты, пустыня, гарем, ликвидированный ради любви. Я — та самая «чужеземка», которая когда-то дрожала в его постели от страха, а теперь — от удовольствия и доверия.

Иногда прошлое все еще возвращается. В снах, в редких новостях, в письмах от отца, где он неловко спрашивает о здоровье «маленького шейха».

Где-то в пустыне, далеко от нас, живет Надира, и ее имя теперь звучит все реже. Дядя Амина сидит там, куда его отправили приговор и собственная жадность.

А здесь, в этом дворце, нет больше клетки.

Есть дом. Мой. Наш.

И, что самое важное, я — не чья-то собственность. Я — его выбор. И он — мой.

Я провожу ладонью по животу, прижимаюсь ближе к Амину и закрываю глаза.

Впереди — роды, бессонные ночи, новые реформы, новые скандалы, новые победы. Но я больше не боюсь этих слов.

И это, кажется, самое правильное начало для любого «и жили они долго и счастливо».