Обреченные души - Жаклин Уайт
Я пыталась сопротивляться, остановить прилив, поднимающийся внутри меня, но мое тело больше мне не принадлежало. Когда его большой палец сменил ладонь, кружа по этому чувствительному пучку нервов, пока его пальцы сгибались внутри меня, я разлетелась на осколки. Удовольствие обрушилось на меня безжалостными волнами; мое тело содрогалось вокруг его пальцев, когда я вскрикнула — звук вырвался откуда-то из глубокой, первобытной части меня.
Улыбка Валена была победоносной, пока он проводил меня через афтершоки, продлевая мое унижение каждым выверенным движением. Когда я наконец затихла, дрожащая и опустошенная, он медленно вытащил пальцы, убедившись, что я почувствовала каждый дюйм их отступления.
Он поднял руку между нами; пальцы блестели доказательством моего позора.
— Безразличие не кончает мне на пальцы, принцесса, — пробормотал он; его голос был шелковым от удовлетворения, а его собственное возбуждение было очевидным по бугру на штанах. — Вспомни об этом в следующий раз, когда заявишь, что ничего ко мне не чувствуешь.
Тогда что-то сломалось внутри меня — от моей разрядки, от моего молчания, от моего унижения. Единственная слеза выскользнула из уголка глаза, прочертив теплую дорожку по щеке, прежде чем упасть на окровавленную землю.
Вален замер: все его тело застыло, словно застряв в янтаре. Его глаза впились в эту слезу с интенсивностью, граничащей с благоговением; его дыхание остановилось, пока он смотрел, как она падает.
— Вот, — прошептал он; в его голосе звучало нечто похожее на удивление. — Вот и ты.
Слеза не была преднамеренной. Это не было расчетливой капитуляцией или стратегическим отступлением. Этого просто было слишком много — слишком много противоречивых ощущений, слишком много противоречий, чтобы удержать их внутри себя, чтобы что-то не поддалось.
Вален, казалось, понял это; выражение его лица сменилось глубоким удовлетворением. Он наконец прорвал мою оборону, нашел трещину в моей броне и воспользовался ею с разрушительной точностью.
Еще одна слеза вырвалась на свободу, падая быстрее, словно притянутая гравитацией первой. Вален наблюдал за ее падением с тем же восхищением, с тем же голодным удовольствием.
Его большой палец стер влажную дорожку на моей щеке — нежно, как ласка любовника.
— Прекрасно, — пробормотал он. — Идеально.
Прежде чем я смогла ответить, он наклонился вперед и прижался губами к моим. Поцелуй был нежным, почти целомудренным; его рот мягко коснулся моей разорванной губы. А затем последовало знакомое расцветание боли, расходящееся от точки соприкосновения.
Я почувствовала, как начинает образовываться синяк, но вместо того чтобы отстраниться, он углубил контакт; его язык очертил линию моего рта.
Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Жар взорвался за глазами, пробежав по венам, как жидкий огонь. Губы покалывало, затем они загорелись; ощущение расползлось по лицу и вниз по горлу. Я издала звук ему в рот — наполовину протест, наполовину капитуляцию — и он проглотил его; одна рука скользнула в мои волосы, чтобы удержать меня на месте для его ужасного, прекрасного нападения.
Когда он наконец отстранился, я жадно глотала воздух, чувствуя себя так, словно я одновременно и тонула, и была спасена. Мои губы пульсировали от того, что, как я знала, должно было стать синяком, таким же темным, как и остальные отметины на моем теле.
— Вот так, — сказал он; его большой палец провел по моим свежепокрытым синяками губам. — Теперь ты будешь вспоминать меня с каждым произнесенным словом. С каждым вздохом. С каждым кусочком еды, который пройдет через эти губы. — Его глаза встретились с моими — пронзительные и немигающие. — Ты будешь думать обо мне, даже когда меня здесь не будет. Попробуй еще раз сказать мне, что ты ко мне безразлична.
Он был прав: простое втягивание воздуха через чувствительные губы посылало дрожь боли по всему телу. Я буду помнить о нем еще долго после того, как он покинет эту камеру, вопреки тому, что я сказала ему до начала этой пытки. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, найти хоть какое-то ядро сопротивления, которое еще не было скомпрометировано.
Вален отступил на шаг, обозревая дело своих рук с явным удовлетворением. Мое тело было холстом из темных ушибов, распускающихся, как фиалки в форме полумесяца на залитом лунным светом поле. От впадинки на горле до нежных внутренних сторон бедер — его прикосновение оставило свой неизгладимый след. Мое дыхание все еще было тяжелым, поверхностным и рваным от удовольствия, которое он вырвал из меня.
— Прекрасно, — снова сказал он; в этом слове звучала тяжесть обладания, от которой по коже побежали мурашки, в то время как жар продолжал скапливаться внизу живота. — Думаю, мы делаем успехи, принцесса. Настоящие успехи.
Он повернулся к двери; его движения были непринужденными, словно мы только что приятно побеседовали, а не пережили эскалацию его мучений.
— В какой-то момент придут стражники, чтобы спустить тебя, — бросил он через плечо. — Отдыхай. Наша следующая встреча обещает быть… захватывающей.
А затем он исчез; его шаги затихли в коридоре, оставив меня висеть на цепях — в синяках, с ноющим телом и, к моему стыду, все еще возбужденную.
Я закрыла глаза, прячась от свежих слез, готовых пролиться, не желая отдавать ему больше своей эмоциональной разрядки, даже в его отсутствие. Цепи надо мной тихо звякнули, когда я пошевелилась, ища положение, которое могло бы ослабить напряжение в плечах, боль в запястьях. Но утешения не предвиделось — лишь обещание еще большей тьмы, еще большей боли, еще большей путаницы с наступлением завтрашнего дня.
Настоящей раной были не синяки, какими бы болезненными они ни были. Это было осознание того, что мое тело предало меня, отреагировало на прикосновения Валена желанием, а не просто болью. И кем же это меня делало? Во что извращенное, сломленное я превращалась во тьме этого подземелья?
А под этим зарождался еще один ужас: понимание того, что стена, отделяющая мою камеру от камеры моего предвестника, была достаточно тонкой, чтобы он слышал всё. Каждый вздох, каждый обмен репликами, каждый момент слабости, который я проявила. Как я распалась на части от рук моего мучителя. Мысль о нем — этом древнем, загадочном присутствии, — ставшем свидетелем моего унижения, добавляла новый слой стыда к и без того невыносимой ситуации.
А под всем этим лежало ужасающее, нежеланное осознание того, что какая-то крошечная, извращенная часть меня уже предвкушала возвращение Бога Крови.
Последствия
Я пыталась выровнять дыхание, но каждый вдох царапал воспаленные ребра, а каждый выдох нес в себе остатки звуков, которые я хотела бы забрать назад.
Тишина камеры не была мирной — она была
