Зов Водяного - Ольга ХЕ
Последние строки они произнесли так, чтобы услышал каждый камень, каждый корень, каждый дом на берегу:
— Вода, мы здесь, — сказал он.
— Берег, мы рядом, — сказала она.
— Держим, — вместе.
— Бережём, — вместе.
И, уже не словами, а чистым голосом, их дуэт понёсся по всему водному царству — от скрытых подземных жил до тихих колодцев, от больших русел до узких ручьёв:
— Держу, — сказал он.
— Берегу, — сказала она.
— Живи, — вместе.
— Зови, — вместе.
И вода ответила им тысячью маленьких «да».
Так их дуэт стал вечной песней этих вод — не потому, что звучит без конца, а потому что его смысл держится каждый день. Вода поняла, берег понял. А они — правили вместе. Равно. И без страха.
Эпилог
Весной, когда вода сошла с лугов, к ивам на заводи вышел седой мужчина. Он долго стоял молча, держась за сердце. Арина узнала походку раньше, чем лицо: отец.
Он не звал её по имени. Положил на корни ивы круглый хлеб и глиняную кружку молока, как делал когда-то в детстве, когда благодарил за удачный сенокос. Потом сел на кочку и рассказал воде коротко, без жалоб, как живут: осень была скупой, корова отелилась, печь не дымит, рука под забором подломилась — чинил сам, ничего.
Она вышла неглубоко, чтобы его не пугать. Села по пояс в воде и сказала так, как он привык: просто.
— Я жива, батюшка. Я здесь по своей воле. Не жди меня у окна. Живи. Береги печь и колодец. Если нужно — зови у ив: «Вода, держи». Я услышу.
Он низко поклонился, как к святыни, и тихо выдохнул, будто отпустил долгую боль. Домой он ушёл другим: перестал сторожить ночь у порога, начал подправлять крыши соседям, когда ломались, а по воскресеньям учил ребят у колодца простому — как воду беречь и как с ней говорить. В деревне про него стали говорить: «Стал как староста по воде». И когда у соседки ребёнок слёг в жару, он пришёл к ивам и позвал — как Арина учила. Вода ответила: привела Ладу с травами и отваром. Мальчик встал на третий день.
Аверьян Карпович долго ходил по берегам. Сначала с рябиной и железом — злой и глухой. Потом с пустыми руками — уставший. Несколько раз он звал Арину громкими словами про «вернись», «я прошу». Она вышла к нему только однажды. Сказала:
— Я выбрала. Тебя я не ненавижу. Но обратно — нет.
Он стоял, стискивая кулаки, потом кивнул, будто принял удар, и ушёл, не хлопая дверьми.
Осенью его видели в княжеском лесничестве: нанялся в облаву на волков, потом — в проводники для дружины. Он уходил всё дальше в чащу. Говорили: лес его принял — или забрал. Говорили и другое: что у княжьего леса новый распорядок и старые обереги не держат, а Аверьян там нужен тем, кто любит всё «по‑старому». Что правда — знает лес.
С людьми стало проще. На берегах появились верёвочные колокольчики у ив — зов на случай беды. В колодцах — деревянные крышки и чистые ведра. Рыбачили аккуратнее: сети — вдоль хода, не поперёк; железо — подальше от русла; рябина — дома, а не в воду. Кто приходил злой и пьяный — уходил с предупреждением, сказанным понятными словами: «так нельзя, будет беда».
Охотники, что когда-то прорывались в чертоги, пришли однажды без оружия. Старший сказал: «Мы были неправы». Арина ответила: «Теперь знаете». Договорились: «Если тревога — зовём. Если спор — говорим. Ако клятва — держим». И воду перестали пугать криком.
Половодье прошло без бед. Сад у пригорка не унесло. Дорога к мельнице стояла крепко. Люди привыкли: у этих вод есть Хозяин глубин и Берегиня, и с ними можно разговаривать.
Иногда из глубин тянуло холодным звоном — это север шептал о своих дорогах, где лёд поёт и искры в тишине, будто кто-то куёт обереги против самой зимы. Иногда с востока приходил сухой, горячий дух гроз — не злой, но властный, как шаг громовника по выжженной степи. А из леса всё чаще шёл другой знак: янтарный свет между стволами, сладковатый, тёмный запах черёмухи, и на воде — тонкая, почти не слышная дрожь, как от натянутого лука.
Арина слышала и отвечала, как положено хозяйке воды: «границы держу, чужие дела уважаю; если зов — слушаю; если беда — свидетельствую».
Однажды ночью у ив поставили вбитый в землю штырь с чёрной лентой и веточкой дуба. Это — лесной знак. На ленте — вырезанные ножом слова: «Год острый. Хлеба мало. Нужно слово». И дрожь в траве — ровная, уверенная. Дальше — как всегда — будут торги и клятвы.
К лету слухи о неурожае шли из княжьих волостей, где поля выгорали раньше времени. Вдоль оврагов стояли люди, смотрели на сгнившие копны и на лес — тёмный, как море перед бурей. Говорили, что княжна Марьяна, не с теми, кто любит совещаться, а с теми, кто умеет отвечать, вышла к священному дубу и пообещала лесу плату за силу. Говорили — лес услышал, но спросил не серебро. Спросил волю.
В воду эти слова пришли как лёгкая волнa от чащи: «нужен свидетель», «нужна граница», «нужен голос, который знает «да» и «стоп»».
— Сосед зовёт, — сказал он, почувствовав такой же знак, как чувствовала она.
— Пойдём, если попросит, — ответила Арина. — Лесу — лесное, воде — водное. Но женщинам — слово. Если к ивам придёт княжна — выслушаем.
С той поры у ив иногда пахло черёмухой, хотя до её поры было далеко, и по вечерам где-то в стороне стоял янтарный, густой свет. И в тёплых поворотах реки, там, где вода задерживается, начинал звучать новый, глухой напев — не воды, леса. Тот, кто слушает, поймёт: это — начало другой истории. Истории о договоре у дуба, о законе и дикости, о том, что иногда просить — труднее, чем брать.
Отец иной раз всё ещё приходил к ивам, оставлял ломоть хлеба и кружку молока — по старому обычаю. Прохор пропал из виду, но
