Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева

– Охотник, – произнес Матвей с ледяным презрением. – Мусорщик, подбирающий объедки после наших разборок. Она не ребенок. И она со мной по своей воле.

– Не похоже, – охотник бросил быстрый взгляд на Лику, все еще прижатую к дереву. – У тебя отметина Старейших. Это что, новый способ? Пометить жертву, чтобы другие не трогали?

Лика с ужасом поняла, что они говорят о ней. Как о вещи. Как о территории.

– Она под моей защитой, – сказал Матвей, и в его голосе прозвучала неподдельная угроза.

– Защитой? – охотник хрипло рассмеялся. – Ты хочешь сказать, под своим проклятием. Дай мне ее, и я дам тебе уйти. Сегодня я пришел не за тобой, а за твоим сбежавшим «родственником», который оставил на свалке двух обескровленных бомжей. Но раз уж подвернулся…

Матвей взглянул на Лику. В его глазах бушевала буря: голод, ярость, досада, и что-то еще… Что-то похожее на ответственность.

– Беги, – тихо сказал он ей. – Домой. Не оглядывайся.

– А ты?..

– Это не твоя война. Беги!

Охотник двинулся, серебряное лезвие сверкнуло в темноте. Матвей встретил его, и они слились в яростном, почти беззвучном танце – два хищника, один – воплощение ледяной смерти, другой – грубой, человеческой мести.

Лика побежала. Ноги подкашивались, в глазах стояли слезы ужаса и стыда. Она слышала за спиной звуки борьбы, подавленное рычание, звон металла. Она бежала через спящий парк, и казалось, что темнота вокруг живая, что с каждым кустом смотрят на нее чужие голодные глаза.

Она прибежала домой, ворвалась в ванную и упала на колени перед унитазом, давясь сухими спазмами. Ее трясло. На запястье, где он держал ее, краснели четкие синяки в форме его пальцев. Отметина. Еще одна.

Через час, когда дрожь немного утихла, она услышала тихий стук в окно. Не в дверь. В окно ее комнаты на втором этаже. Она подошла, отдернула занавеску.

На узком карнизе, балансируя с нечеловеческой грацией, стоял Матвей. Его пальто было разорвано в нескольких местах, на щеке зияла глубокая царапина, из которой сочилась та же черная жидкость. Он выглядел изможденным, но живым. В руке он сжимал серебряный наконечник того самого копья-шприца, сломанный пополам.

– Он отступил, – хрипло сказал Матвей, его голос звучал прямо сквозь стекло, будто не нуждаясь в воздухе. – Но он сообщит другим. И своим, и нашим. Теперь ты в игре, Лика. Игрок, а не приз.

Он прижал ладонь к стеклу. Она была испачкана темной кровью.

– Я не мог позволить ему забрать тебя. Ты моя. Моя ответственность. Моя… слабость.

– Что мне делать? – прошептала она, прижимая свою ладонь к его, с обратной стороны холодного стекла.

– Учись. Учись защищаться. Учись видеть нас, настоящих. И решай, на чьей ты стороне. Потому что нейтралитета больше нет. – Он сделал паузу. – Я сегодня не взял то, что просил. Ты попросила. И я… отступил. Но голод никуда не делся. Он теперь в нас обоих.

Он отнял руку от стекла и растворился в ночи, как будто его и не было.

Лика осталась стоять у окна. На стекле, там, где была его окровавленная ладонь, остался темный, нечеткий отпечаток. Она коснулась его пальцами. Стекло было холодным.

Она нарушила правило. Она попросила о милости и получила ее. Но милость обернулась проклятием другой силы. Теперь за ней охотились не только он. За ней охотились все. И она должна была научиться охотиться в ответ.

Она открыла ящик стола и достала коробку с засохшей розой и смятой запиской. Положила рядом осколок серебряного наконечника, подобранный у дуба по пути домой. Ее маленькая коллекция тьмы пополнялась.

Правило четвертое еще не родилось, но она чувствовала его приближение. Оно будет жестким. Оно будет кровавым.

Спасение, если оно вообще возможно, придется выковать себе самой. Из страха, из гнева, из этой странной, извращенной связи с тем, кто должен был быть ее смертью, а стал ее единственным щитом в надвигающейся ночи.

ПРАВИЛО ПОСЛЕДНЕЕ: СТАНЬ ТЬМОЙ САМ

Коллекция тьмы росла. К серебряному осколку и засохшей розе добавились: тюбик с мазью, пахнущей полынью и медью (передан через щель в окне без пояснений), обгоревшая страница из какой-то древней книги с рисунком спирали (нашла в учебнике истории), и маленький, холодный, как лед, камешек – обсидиановое слезо. Лика носила его в кармане, и когда пальцы сжимали гладкую поверхность, в голове на мгновение стихал шум страха. Это был якорь. Ядовитый, но ее.

Мир раскололся на три части. Первый – обычный, дневной: школа, обеды с мамой, скучные разговоры с одноклассниками о ЕГЭ. Второй – мир охотников. Охотник с израненным лицом, представившийся позже как Глеб, стал ее незваным «ангелом-хранителем». Он приходил, когда ее родителей не было дома, садился на кухонный стул, клал на стол разобранный арбалет с серебряными болтами и говорил жестко, без прикрас:

«Они не любят, когда их собственность пахнет человеком. Твой вампир-ухажер держит дистанцию, но другие кланы уже интересуются. Помеченная, но не обращенная – это вызов. Дразнилка. Ты либо должна стать одной из них, либо исчезнуть. Или научиться убивать их. Я могу научить. Если хочешь жить».

Третий мир был миром Матвея. Он больше не приходил в школу. Он приходил ночью, всегда раненый. Конфликт в клане обострился. Кто-то из «молодых», не желавший соблюдать древние договоры о скрытности, устроил кровавую бойню в заброшенном цехе. Теперь охотники, получившие карт-бланш от тех, кто стоит выше, вели тотальную чистку. Матвей и его «семья» оказались меж двух огней: от них отворачивались свои за слабость, их добивали чужие.

Он сидел на карнизе ее окна или стоял в тени во дворе, и говорил не о вечности, а о тактике. Учил ее видеть в темноте, различать оттенки черного, слышать тишину, которая громче крика. Учил, как серебро действует на их кожу, как свет определенного спектра может ослепить, как звук высокой частоты выводит из равновесия. Он готовил ее к войне, в которой она была слабым звеном. Его мотивы были мутными – то ли искупление, то ли желание сделать из нее орудие против врагов, то ли что-то еще, о чем она боялась думать.

Лика менялась. Она больше не вздрагивала от резких звуков – она анализировала их источник. Не боялась темноты – изучала ее. Ее движения стали тише, взгляд – острее. Она чувствовала в себе ледяную, ясную злость. Злость на всех: на Матвея, втянувшего ее