Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер
Не только пациента.
А мужа.
Проклятье.
Очень невовремя и очень опасно.
Потому что после такого уже гораздо труднее убеждать себя, что вся эта война — просто работа.
Глава 19
Самой страшной оказалась не его болезнь, а причина, по которой ему не давали выздороветь
Восточное крыло после попытки увести меня из сада стало похоже не на часть дома, а на рану, которую кто-то слишком поздно догадался перевязать. Людей у дверей прибавилось. В коридорах шептались уже не осторожно, а с той нервной жадностью, с какой прислуга обычно пересказывает только две вещи: внезапную смерть и публичный скандал. Сегодня им досталось почти все сразу, только без гроба. Пока без гроба.
Я вела Рейнара обратно сама, игнорируя и Тальвера, и двух лакеев, которые слишком суетливо предлагали помощь. После драки в саду он держался на злости и привычке не падать там, где на него смотрят. Очень полезное качество для хозяина дома. И отвратительное — для врача, которому потом приходится иметь дело с последствиями этого красивого мужского упрямства.
Когда дверь спальни закрылась, я заставила его сесть на кровать и молча сняла с него сюртук. Он попытался было что-то сказать, но я глянула так, что умные люди обычно выбирают пожить еще немного.
— Рубашку тоже, — сказала я.
— Вы становитесь все менее романтичной.
— А вы все более избитым. Раздевайтесь.
Он подчинился, не споря. Уже плохой признак для его характера и хороший — для моего диагноза. На правом боку расплывался темный синяк, уходящий под ребра. Ничего не хрустело, дыхание сбивалось, но не сваливалось в опасную поверхностную кашу, значит, перелома, скорее всего, нет. Ушиб сильный. Болезненный. И совершенно заслуженный теми, кто решил, что удобнее бить по мне через него.
Я осторожно провела пальцами по краю ребер. Он резко втянул воздух.
— Вот здесь?
— Если я скажу «нет», вы же не поверите.
— Нет.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Потому что люблю, когда пациент хотя бы формально участвует в собственном осмотре.
Я принесла холодную воду, ткань, велела Мире найти все, чем можно заменить нормальный лед в мире, где вместо здравого смысла иногда практикуют семейные заговоры, и только после этого села напротив него.
Он молчал. Не потому, что играл в стойкость. Потому что боль уже добралась до той степени, когда даже язвительность приходится выдавать дозированно.
— Ну? — спросил он наконец. — Сейчас будет речь о том, что я идиот?
— Нет. Речь будет о том, что вы живы, подвижны и, к сожалению, снова правы в одном: дальше стало хуже.
— Я польщен.
— Не надо. Вы ужасный пророк.
Я приложила ткань к синяку. Он стиснул зубы, но даже не дернулся.
— Терпите.
— Какое неожиданное лекарство.
— Для вас это вообще базовый метод лечения.
На секунду между нами повисла почти привычная тишина. Не мирная. Но уже наша — та, в которой слова можно не бросать друг в друга каждую секунду только для того, чтобы не сорваться в что-то более опасное.
Мира принесла старую жестяную миску с кусками льда из ледника и горячую воду для меня. Я кивнула ей на дверь.
— Никого не впускать. Если это будет даже сама леди Марвен с библией и сожалением на лице — все равно никого.
— Да, госпожа.
Когда она исчезла, я опустилась обратно на стул и только тогда позволила себе задать главный вопрос:
— Кто мог прислать людей в сад?
Рейнар откинул голову на спинку кровати.
— Любой, кому стало ясно, что вас уже не купить мелкими уступками и не запугать семейным тоном.
— Это ответ человека, который слишком долго жил среди ядовитых родственников. Мне нужен ответ хозяина дома.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Тогда слушайте. Есть три группы. Первая — дом. Тетка, Орин, Селеста, слуги, которых прикармливали годами. Вторая — управляющие внешними землями и доходами, те, кто хорошо жил на моем «состоянии». Третья — род Ардейров.
— Кто это?
— Семья моей матери. Они много лет вежливо ждут, когда Валтеры окончательно ослабнут и можно будет закрепить часть земель через старые брачные договоры и долговые права.
Я замерла.
— А вот это уже интересно.
— Не для меня.
— Для меня — очень. Потому что человека ночью с ценой за мое молчание мог прислать не только тот, кто живет под этой крышей. Это уже уровень людей, которым нужны не ваши комнаты и чашки, а ваши подписи и титулы.
— Да.
— И, если я правильно понимаю, ваша «болезнь» в таком случае выгодна не просто как семейная трагедия. Она выгодна как управляемое политическое состояние.
Он мрачно усмехнулся.
— Вы удивительно быстро учитесь любить аристократию.
— Нет. Я просто быстро распознаю гниль, если она дороже упакована.
Я замолчала, складывая в голове то, что уже знала. Дом травил его не потому, что кто-то из родственников вдруг оказался особенно злым. Не только поэтому. Его держали в слабости, потому что слабый, но официальный хозяин удобен всем. Марвен — для внутренней власти. Орин — для контроля и доступа. Селеста — для зависшего будущего, в котором она рядом с титулом, но без необходимости делить его с полноценным живым мужчиной. Внешние семьи — для мягкого захвата через долги, договоры, управления, пока хозяин не способен встать и пересчитать, кто и сколько откусил.
И именно это было самым страшным.
Не болезнь.
Причина, по которой ему не давали выздороветь.
— Вы поняли, да? — спросил он тихо.
Я подняла на него взгляд.
— Да.
— Скажите.
— Что именно?
— Всю мерзость. Целиком. Так, как вы умеете.
Я несколько секунд смотрела на него молча. Потом сказала:
— Вас не лечили не потому, что не могли. Вас не лечили потому, что здоровый Рейнар Валтер неудобен слишком многим. Ваше полуживое состояние стало не следствием чужой растерянности, а рабочим компромиссом между несколькими интересами. Пока вы были слабы, но официально живы, все вокруг могли брать от вас то, что им нужно: власть, подписи, доступ к земле, время, будущие брачные расклады. Вы были не больным человеком. Вы были режимом.
Он закрыл глаза.
— Да.
— И если бы вы окончательно умирали, это было бы даже менее выгодно, чем держать вас между жизнью и креслом.
— Да.
— Значит, все эти настои, уколы, цветы, ночные визиты и уговоры для меня были не просто про то, чтобы вы не встали. Это было про сохранение системы, где вы нужны именно таким.
— Да.
Каждое это «да» звучало не как согласие, а как удар по чему-то давно натянутому
