Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента - Юлий Люцифер

и часть медицинских записей, которые не требовались в повседневной работе, — сказал он. — После болезни милорда сюда почти не заходили.

— Как удобно, — отозвалась я. — Значит, в доме есть место, где залежавшиеся документы пахнут честнее живых людей.

Кабинет встретил нас сухим запахом кожи, бумаги и остывшего камина. Широкий стол, закрытые шкафы, стеллажи до потолка, два высоких окна и серый свет после дождя, который ложился на все это так, будто даже день не хотел лишний раз вмешиваться в прошлое. На стене висел портрет старого лорда Валтера — тяжелолицего мужчины с тем выражением, которое обычно передается по наследству вместе с титулом и дурной привычкой считать молчание добродетелью.

— Приятный человек, — сказала я. — Даже мертвым смотрит так, будто мы ему испортили отчеты.

— Он бы с вами не ужился, — сухо заметил Рейнар.

— Зато я бы с ним быстро разобралась.

Тальвер кашлянул, пряча что-то среднее между ужасом и очень осторожным одобрением. Полезный человек. Я уже начинала понимать, что его главная беда не в отсутствии совести, а в том, что эту совесть слишком долго приучали служить тихо.

— Мне нужны записи о той ночи, когда у милорда после отмены настоя случился тяжелый приступ, — сказала я. — И все бумаги по лечению за месяц до смерти Элизы и месяц после.

Тальвер замер на полсекунды. Вот и первый след.

— Это может занять время, миледи.

— У нас оно уже стоило одной мертвой жены и одного почти сломанного хозяина. Так что работайте быстрее.

Мы разошлись по шкафам. Тальвер искал по старым реестрам и связкам бумаг, я — по медицинским коробкам и кожаным папкам без подписей, Рейнар сел в кресло у окна и просматривал то, что я ему приносила. Вид у него был не больного, а человека, которого слишком долго держали вне собственной истории, а теперь внезапно заставили читать все пропущенные главы залпом. Неприятное занятие. Но полезное.

Через двадцать минут у меня уже было четыре разных журнала с неполными, но очень говорящими записями. Красивую официальную версию Орин вел отдельно — гладко, аккуратно, с округлыми формулировками, где всё объяснялось «сложным состоянием», «переутомлением нервной системы» и «необходимостью вечерней стабилизации». А рядом лежала другая книжка, тонкая, без гербового штампа, где значились реальные дозировки, дополнительные инъекции и пометки о том, когда «пациент проявлял чрезмерную активность».

— Нашла, — сказала я и подошла к Рейнару.

Он протянул руку за журналом, но я не отдала сразу.

— Сначала я.

— Вы невыносимы.

— Да. И именно поэтому мы еще не похоронили вас красиво второй раз.

Я раскрыла нужную страницу. Дата совпадала с тем, что Элиза записала в своей тетради: за три дня до смерти. В официальной версии значилось: «По настоянию супруги вечерний укрепляющий состав не принят. Ночью у лорда — тяжелое обострение: судороги, потеря речи, выраженная спутанность сознания. Рекомендовано срочное возобновление полной схемы».

Ниже, в тонкой неофициальной книжке, в тот же день было написано другое: «На фоне отказа от вечернего состава допустимо усиление ответной симптоматики. Ночной укол подготовлен заранее. При необходимости использовать немедленно, чтобы исключить опасные выводы со стороны жены».

Я перечитала строку дважды. Потом подняла глаза.

Рейнар уже увидел.

По его лицу ничего нельзя было прочесть сразу. Вообще ничего. Иногда такие лица страшнее крика.

— Значит, — сказал он очень спокойно, — в ту ночь они были готовы.

— Да.

— И если приступ начался сам, они его усилили. А если не начался — были готовы организовать.

— Да.

Он забрал у меня журнал и долго смотрел в одну точку. Не на буквы. Сквозь них.

Тальвер у стола сделал вид, что ничего не слышит. Но спина у него стала слишком прямой. Значит, слышал всё.

— Покажите, — сказал Рейнар.

Я протянула ему и вторую тетрадь Элизы, где была запись про ту самую ночь. Он читал молча. Потом закрыл обе книги и положил ладони поверх обложек так, словно только физическим усилием удерживал себя от того, чтобы не разнести половину архива к черту.

— Я сказал ей, чтобы она не лезла в мое лечение, — произнес он наконец. — После этой ночи. Я сам дал им это оружие.

— Нет, — сказала я резко. — Не начинайте. Вы дали им доверие раньше. Но оружие они выточили сами.

— Это удобно говорить человеку со стороны.

— Я не со стороны. Я уже по уши внутри вашего семейного помойного ведра. И именно поэтому говорю прямо: не смейте сейчас делать из себя главную причину того, что рядом с вами работали хорошо организованные твари.

Тальвер опустил голову. Но уже не из усталости. Из стыда.

Я заметила это мгновенно.

— Вы что-то знали, — сказала я, не поворачиваясь к нему полностью.

Молчание.

— Господин Тальвер.

Он медленно поднял взгляд.

— Я не знал всего, миледи.

— Не люблю частичные исповеди. Обычно это просто трусость в аккуратной упаковке.

Он судорожно провел ладонью по жилету.

— Я знал, что после смерти леди Элизы распоряжения в доме стали идти мимо обычного порядка. Что мастер Орин получил доступ к поставкам без прежних проверок. Что часть счетов подписывали в обход финансового журнала. И что леди Марвен просила не тревожить милорда «семейными мелочами», когда ему становилось хуже.

— И вы молчали.

— Да.

— Почему?

Он на секунду зажмурился.

— Потому что когда человек служит дому шестнадцать лет, он начинает путать верность с привычкой не видеть то, что трудно выдержать.

Хорошая фраза. Почти достойная прощения. Но только почти.

— А теперь? — спросила я.

— А теперь вижу, что молчание уже стало соучастием.

Вот это было уже лучше.

Рейнар не смотрел на него. Все еще на журналы.

— Кто еще? — спросил он.

— Авена, — тихо сказал Тальвер. — Старшая сиделка. Она слишком часто получала личные указания от Орина и слишком быстро исчезла сегодня утром, чтобы это было случайностью. И…

Он замолчал.

— И? — повторила я.

— После смерти леди Элизы леди Селеста получила доступ к ее покоям раньше, чем завершили опись вещей.

Я медленно обернулась к нему.

— По чьему приказу?

— Формально — по праву семьи. Фактически — с одобрения леди Марвен.

Рейнар поднял голову.

Вот теперь в его взгляде уже было не просто ледяное понимание. Там появилось то, что мужчины его породы, кажется, ненавидят в себе больше всего: позднее осознание того, насколько глубоко их водили за нос в собственном доме.

— Что она взяла? — спросил он.

— Не знаю, милорд. Опись была сокращена. Несколько личных шкатулок записали как «частные вещи, переданные родственнице».

Я усмехнулась без радости.

— Какое прелестное выражение. «Переданные родственнице». В домах вроде этого им можно назвать и наследство, и письма, и улики.

Я