Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

Потому и подняла два пальца вверх, дав знак бармену повторить. Но, даже не оборачиваясь, я уже знала: этот незнакомец никуда не уйдёт. И что было страшнее всего — я этого не хотела.

— Зови меня Кса́ндер, — его голос был прохладным, как металл, но с той опасной глубиной, от которой мурашки бежали по коже. — И я точно знаю: героизм — это невыгодное вложение. Особенно если «принцессы», что попали в беду, сами лезут к драконам на рожон.

Мой смех был безжалостно утоплен в бокале виски, вместе с роем бабочек, что рождались в животе от одного косого взгляда исподлобья на него.

Его железный, если не сказать непробиваемый, каркас —облачённый в выверенный, безупречно сидящий костюм с лоском врождённой уверенности — говорил одно: он давно к этому привык.

Я же, напротив, сплошной хаос и предвестница апокалипсиса в одном лице. И потому давно уяснила: цепляло во мне остальных не тряпки на теле, а взгляд проклятых, чёрных глаз. Поэтому то, что я была ему не чета, было так же очевидно, как и то, что принцессой меня в потрёпанных штанах, где каждый карман прятал острое лезвие, было сложно назвать.

— Знаешь, Ксандер, ты гораздо больше похож на дракона, нежели тот слюнтяй.

Парень рядом, едва пригубив обжигающий напиток, бросил в мою сторону ответный взгляд невозможно голубых глаз.

— Значит, ты видишь больше, чем другие, принцесса, — странным и глубоким, как океан, голосом произнёс тот, кто так невесело при этом улыбнулся.

И ведь я не могла признаться ему, что от его голоса у меня так предательски замирал пульс, а к нему перманентно начинало тянуть, как к магниту. Всё это казалось изощрённой пыткой одной злопамятной богини, что подкинула меня этому «дракону» на растерзание.

И я знала: из его лап мне, вероятно, было не суждено выбраться. Но я просто ответила ему, с равнодушием пожимая плечами на перспективу собственной смерти от его рук:

— А ты, выходит, слеп. Я далеко не принцесса, — губы растянулись в усмешке, но ресницы предательски дрогнули, опускаясь вниз. — Меня зовут Лили. И, если уж на то пошло, я сама ем таких на завтрак, как тот страж, не жуя. Так что не стоило…

— Стоило. Даже если ты пошлёшь меня следом, но… — он помедлил, прежде чем доверительным тоном закончить: — Я правда надеялся, что ты тоже сделаешь исключение и потанцуешь со мной?

Я ненавидела себя за то, как легко он обезоруживал меня, пробивая любую мою защиту этой до безумия обаятельной улыбкой. Может, именно поэтому я становилась одновременно жёстче и уязвимее, когда заглядывала в море его глаз, что грозило накрыть меня прибоем. А я задохнулась, не выплыла и, похоже, даже не хотела спасаться.

Он протянул руку, не настаивая, просто оставляя её в воздухе — как шанс, как вызов, как петлю, которую я сама могла затянуть на шее.

— Я танцевать не умею, — произнесла я неоспоримый факт, а не отказ. Это была неприглядная правда.

Но брюнет лишь взглянул на полупустую площадку для танцев, затянутую облаком сигарного дыма, а потом наклонился ближе и заговорщицки шепнул:

— Никто и не узнает. Я, между прочим, неплохой учитель. Пойдём, обещаю не жаловаться, если ты растопчешь мои ноги вместе с моим сердцем.

И меня ведь нельзя было пронять таким самоуверенным флиртом. Нельзя. Но… я всё равно вручила ему свою руку, признавая, что он победил.

Я знала, что не стоило мне так отчаянно растворяться в его руках. Знала, что это лишь очередная ловушка Ариннити. Та, что начиналась с мягкого прикосновения и заканчивалась катастрофой.

Ведь что могло быть более ненастоящим, чем так медленно танцевать под талую, живую музыку? Что могло быть более фальшивым, чем этот долгий, пробирающий до мурашек взгляд глаза в глаза?

Мелодия стекала по коже, как тёплый дождь, а воздух между нами сгущался, будто пропитанный мёдом и чарами. Его ладонь на спине вела меня на удивление мягко, но беспощадно, не давая ни шанса оступиться или вырваться из этой ловушки.

А я, глупая и пьяная, и так на деле слишком глубоко пала, когда мои тонкие пальцы сами взлетали ввысь и рушили его бастионы по мановению руки, так извращённо нежно касаясь вскользь обнажённой кожи на шее.

Его мурашки были столь же очевидны, как и то, что его желание было лишь эхом моего собственного. И вспыхнувший лёд в глазах ознаменовал мой непостижимый рок, который всё-таки меня настиг.

Мне нравилось сдаваться ему без боя, когда он так чувственно целовал меня на том танцполе — так, будто я и вправду что-то для него значила. И эта зима, так похожая на весну, расцвела внутри льдом и застыла в пламени. А касания губ, рук и нежных вздохов очень быстро выходили между нами из-под какого-либо контроля.

Так моё необдуманное предложение он принял в ту же секунду, точно боялся, что я передумаю. Словно я могла ещё так просто прийти в себя после того, как он так упоительно целовал меня: у барной стойки, на морозе улицы, а после и в ближайшей гостинице. В неё мы ввалились пьяные друг другом и слишком разгорячённые для долгих серьёзных разговоров.

А я просто наслаждалась тем, как эта точёная стальная колонна плавилась под моими прикосновениями. Особенно когда я так порывисто покрывала его поцелуями, прижимаясь бесстыдно к нему всем телом и поспешно сдирала его кашемировое пальто в темноте номера.

Его стон в раскрытые губы говорил мне о том, что волк, круживший возле добычи, сам угодил в её капкан. И Ксандер тормозил меня, успокаивая словами да поцелуями, пока так отравляюще нежно держал моё лицо в своих ладонях и шептал рвано и горячо бессмысленные слова:

— Послушай… нам не обязательно спешить. Замедлись. Посмотри на меня…

Мой скользящий поцелуй по шее и ниже выбивал из него любые мысли, поэтому он так судорожно выдыхал:

— Проклятие, Лили.

Да. Я была ещё тем проклятием.

Ведь не слушала и не слышала его пустых фраз. Слишком вырос во мне тот прогрессирующий овраг желания, куда меня так неизбежно засасывало, пока пальцы мои так требовательно высекали стальные искры в нём, разрывая пуговицы его рубашки.

И вся его сдержанность так явно сходила на нет. Ксандер сам резко поднял меня на руки, прижимая к стене выточенным из огня и мрамора телом. Тогда пламя меж нами вспыхнуло и занялось по новой, пока я так жалобно стонала, требуя