Не на ту напали. - Людмила Вовченко

Госпожа?

— Холодный. Сырой. Слишком много портретов. Слишком мало ума в интерьере.

Марта моргнула, потом вдруг почти незаметно улыбнулась.

— Это дом госпожи Августы, — шёпотом сказала она. — Всё, что здесь есть, ставили по её вкусу.

Так. Значит, свекровь — Августа. Имя подошло идеально. Тяжёлое, как бронзовый подсвечник.

— И давно она здесь хозяйка? — спросила Ника.

— С тех пор как умер старый господин. Тогда господин Генри был ещё молод.

Генри. Ну конечно. Красивому комнатному тирану очень шло это имя.

— А я? — спросила Ника. — Я давно здесь живу?

Марта замедлилась.

— Почти год, госпожа.

Год.

Ника едва не присвистнула. Год. То есть эту бедную Элеонору тут методично превращали в тень не один месяц.

— И всё это время я была… такой? — спросила она, подыскивая слово.

Марта сжала губы.

— Тихой.

Очень вежливое слово. На самом деле, судя по всему, Элеонора была запуганной до состояния коврика у двери.

Они дошли до узкой двери в конце коридора. Марта открыла её, и перед Никой оказалась гардеробная.

Комната была небольшая, с одним высоким окном, затянутым мутноватым стеклом. Вечерний свет ложился на тёмное дерево шкафов, на сложенные стопками покрывала, на коробки, на две дорожные сумки, задвинутые в угол. Отсюда пахло тканью, лавандовыми саше и чем-то затхлым, как пахнут места, где вещи долго лежат без движения.

Ника остановилась на пороге.

Её охватило странное чувство. Не память — пока нет. Но нечто похожее на отголосок чужой жизни: здесь Элеонора пряталась. Здесь молчала. Здесь, возможно, плакала так тихо, чтобы никто не услышал. Ника не любила сентиментальности, но от этой мысли у неё внутри что-то неприятно сжалось.

— Здесь ваши вещи, госпожа, — сказала Марта.

Ника подошла к ближайшему шкафу, открыла дверцу.

Платья.

Тёмные, скромные, добротные, но без намёка на радость. Серый, коричневый, тёмно-синий. Ника провела пальцами по рукаву одного из них. Шерсть. Хорошая. Но фасон — как будто человека заранее решили спрятать.

— Господи, — пробормотала она. — Меня одевали как вдову при живом муже.

Марта тихо кашлянула. Видимо, не поняла, но интонация ей понравилась.

Ника открыла второй шкаф.

Внизу стояли ботинки — крепкие, тяжёлые, не новые. Сверху — коробка с лентами. Почти все тёмные. На полке — шляпки. Одна даже была симпатичной, если бы не унылое перо цвета умершей вороны.

— Это что, всё моё? — спросила она.

— Да, госпожа.

— Меня кто-то очень не любил.

Марта промолчала. Молчание тоже было ответом.

Ника прошла дальше. В углу стояла узкая кушетка, на ней — две подушки и сложенное покрывало. На спинке висел старенький домашний жакет. На маленьком столике у окна лежала шкатулка. Ника открыла её.

Нитки.

Иголки.

Пара пуговиц.

Ножницы.

Она подняла глаза.

— Я шью?

— Немного, госпожа. И… вышиваете иногда.

Интересно. Значит, руки у Элеоноры тоже искали, чем заняться, пока голова пыталась не сойти с ума.

Ника поставила шкатулку обратно и медленно села на кушетку. Нога начинала гудеть. Но останавливаться она не собиралась.

— Марта, — сказала она негромко, — расскажи мне про тётю.

Девушка застыла.

Вот как. Попала снова.

— Про какую тётю, госпожа?

— Не знаю, — ответила Ника, внимательно следя за её лицом. — Давай ты мне расскажешь, а я сделаю вид, что спросила именно про ту.

Марта совсем растерялась.

— Я… я не понимаю…

— Зато я начинаю. Кто-то хотел, чтобы я что-то подписала. Кто-то сделал так, что я полетела с лестницы. Кто-то считает, что я должна молчать и лежать. И при этом, я готова спорить, есть ещё деньги. Или имущество. Или и то и другое. Потому что за просто так людей не спихивают.

Марта смотрела на неё как на ведьму.

Ника усмехнулась.

— Расслабься. В моём времени таких называют женщинами с опытом, а не колдуньями.

Конечно, про время Марта ничего не поняла. Но последнее слово — «опыт» — будто позволило ей выдохнуть.

— У вас… была тётя, госпожа, — шёпотом сказала она. — Мисс Беатрис. Она жила отдельно. В деревне, ближе к побережью. Я её не видела, только слышала. Прошлой зимой пришло письмо. Потом ещё одно. Госпожа Августа велела вам не отвечать.

Ника медленно улыбнулась.

Вот вы и попались, дорогие мои.

— А я?

— Вы… написали одно письмо тайком. Я относила.

Ника посмотрела на неё с новым интересом.

— Так, значит, ты умеешь быть полезной.

Марта вспыхнула.

— Я просто… мне было жаль вас, госпожа.

Вот теперь Ника окончательно перестала видеть в ней только перепуганную служанку. Жалость — опасное чувство в таких домах. За него платят дорого. Значит, у Марты есть не только страх, но и хребет.

— И что было потом? — спросила Ника.

— Потом тётя заболела. Потом… — Марта сглотнула. — Потом пришёл поверенный. А после… вас позвали подписать бумаги. И вы отказались. А через два дня вы упали.

Ника опустила взгляд на свои руки. Чужие, тонкие, с синяком у запястья. Да. Всё складывалось. Некрасиво, грубо, но вполне по-человечески.

— Поверенный приходил сюда?

— Да, госпожа.

— И что за бумаги?

— Я не знаю. Честно. Но госпожа Августа была очень недовольна. Она кричала на господина Генри. Потом они оба долго говорили у неё в комнате. А наутро вас позвали.

Ника кивнула.

Потом подняла голову и оглядела гардеробную ещё раз. Вещи, полки, подушки на кушетке, коробки. Что-то здесь было. Не обязательно сейчас, не обязательно