Пленница дракона. Клятва против сердца - Кристина Юрьевна Юраш
Раз в две недели здесь появлялась еда. Старое заклинание связывало погреб моего отца и эту цитадель. Однажды я своими глазами увидел, как посреди погреба появляются мешки с едой. Несколько яблок выкатилось мне под ноги. А деловитые служанки начинали раскладывать еду по полкам.
Я смотрел на первую гостью, которая переступила порог этой мрачной цитадели, и решил положить ее на кровать.
Перина прогнулась под её весом. Мантия целительницы, когда-то ослепительно белая, теперь напоминала карту боёв: пятна копоти, тёмные разводы, въевшаяся дорожная пыль. Я поправил край плаща, прикрывая её плечо. Не из жалости. Чтобы холод не забрал то, что должно было вылечить меня.
Мои покои встретили меня запахом пыли и остывшего металла.
Я подошёл к зеркалу в потускневшей бронзовой раме.
Пальцы нашли защёлки на затылке. Щелчок. Лязг. Тяжёлая железная коробка отделилась от черепа, и я вдохнул воздух впервые за недели. Он был резким, пыльным, но своим. В отражении на меня смотрели глаза, которые не умели лгать. Тёмные, с вертикальным зрачком, ушедшим вглубь радужки. Лицо, которое называли безупречным, ничуть не изменилось за годы заточения.
Я бросил маску на стол. Металл глухо стукнул о дуб.
Одежда пахла дымом, потом и ржавчиной. Я содрал её, не торопясь. Каждый слой снимался, как старая, приросшая кожа.
Я зажал рукой рану.
Зеркало шептало. Или это шептал старый камень стен, помнящий голоса, которые пытались вылепить из меня человека?
Глава 22. Дракон
Я достал чистую одежду, постиранную магией, и надел на себя. Кровь продолжала течь из раны, а я свернул комком старую рубаху и привязал ее к себе поясом от халата.
Такие раны не лечатся зельями. Они лечатся магией. Руками, которые вбирают в себя боль.
Ком рубахи стал намокать от крови и тяжелеть. От раны по телу расползался неприятный холод, застывая в жилах.
Я был ужасно зол. Это было так неожиданно. Тот лейтенант. Это он вонзил в меня кинжал. И через секунду заплатил за это жизнью.
Я упал в кресло, узнавая знакомый скрип. Слабость тянула меня, а я хрипло дышал, пытаясь убедить свое тело в том, что это всего лишь усталость.
Мой взгляд смотрел на дверь, к которой вели следы в виде густых капель крови. Надо встать и проверить, как поживает целительница. Может, она уже пришла в себя? И тогда он сможет меня подлечить.
Только я прикрыл глаза, как вдруг память воскресила голос. Голос старого учителя.
«Вы должны научиться подражать людям! Проявлять заботу, интерес, сочувствие!» — твердил учитель, раскладывая на столе картинки.
Я знал их наизусть. Я знал, что нужно сказать, как повернуться и что ответить. Не такая уж и сложная эта наука. И я уверен, что если это будет нужно, я смогу сыграть любую эмоцию. Но зачем?
«Но я не чувствую сожаления, — отвечал я тогда, глядя на собственные руки. — Зачем мне кого-то обманывать?»
«Понимаете, люди не любят тех, кто сильно отличается от них», — вздыхал Берент, потирая переносицу.
Я помнил этот разговор. Он всплывал всегда, когда я видел в магическое зеркало, как аристократы кивали, улыбались, плакали на похоронах, а на следующий день смеялись над теми же самыми покойниками за вином.
«Скажи мне, Берент. Разве люди всегда испытывают сожаление? Разве они всегда испытывают радость, когда её показывают? Разве это не лицемерие? Ты учишь меня лицемерию. А может, люди такие же, как и я? Может, они просто умеют показывать любовь, заботу, интерес? Но на самом деле они их не испытывают? Ты не думал о том, что они такие же, как и я?»
Старый учитель тогда замолчал надолго. Огонек от свечей дрожал в его уставших глазах.
«Как бы вам ответить на ваш вопрос… — он растёр переносицу. Я знал его жесты. Иногда даже повторял их, потому что находил их забавными. — И да, и нет. Некоторые чувства людей бывают искренними. Некоторые — нет. Но мир держится не на искренности, а на соглашении не срывать друг с друга маски».
Однажды я обнаружил интересную особенность. Я безошибочно определяю слабости человека. Те болезненные точки, куда можно ударить невинной фразой, словом или даже жестом. И в этот момент человек теряет над собой контроль.
Это было даже забавно.
Я сидел и думал. Какую маску я должен примерить для нее? Для учителя у меня была маска прилежного ученика, а иногда и не очень. Для слуг у меня была маска господина. Для матери — маска заботливого сына. И она не верила мне. Даже когда я с подачи учителя шел к ней и пытался проявить заботу.
Маска влюбленного? Было бы забавно.
Этому я научился у моего отца. Я видел стопку писем, в которых он признается в любви жене, говорит, что нужно подождать еще немного… Она берегла их, верила каждому слову. Но на самом деле отец уже подыскивал себе новую невесту.
Что ж, можно попробовать. Женщины многое готовы простить за любовь. Можно сказать, что это слово часто является оправданием.
Но пока торопиться не будем. Мне же она нужна только для того, чтобы залечить рану? А потом я, скорее всего, убью ее. К тому же я даже не знаю ее имени. Оно мне ни к чему.
Глава 23
Сознание вернулось не рывком, а медленно, словно кто-то размешивал тьму в голове, добавляя в неё сначала запахи, потом звуки и только затем — свет.
Я открыла глаза.
Потолок из грубого, потемневшего от времени дуба. Балки, уходящие в полутьму. Пахло сосновой смолой, старой пылью и чем-то сухим, металлическим. И этот запах, казалось, въелся в камень стен.
Я села, и тело отозвалось тупой ломотой.
Взгляд скользнул вниз.
Мантия целительницы — когда-то безупречно белая, символ статуса и обета — теперь напоминала полотно из грязи и крови.
Бурые разводы, запёкшаяся грязь на подоле, на сапогах застыла корка и засохшие капли, тёмные, как ржавчина.
Сумки не было. Ни флаконов, ни скальпелей, ни даже пустой фляги. Только я, незнакомая комната и эта тишина, плотная, как вата, давящая на барабанные перепонки.
Рука сама потянулась к безымянному пальцу.
Серебро кольца, холодное и тяжёлое, впилось в кожу. Когда-то оно горело, как обещание счастья, большой семьи, как символ любви в мире, где столько жестокости и беззакония.
Его подарил мой муж. Перед свадьбой.
И я помню,
