Попаданка. Хозяйка последней станции - Лилия Тимолаева

Лилия Тимолаева

Попаданка. Хозяйка последней станции

Глава 1. Билет в чужую жизнь

Первым я услышала не собственное дыхание, а чужой крик.

Он взлетел над перроном тонко, испуганно, срываясь на хрип, и сразу утонул в грохоте железа, в скрипе досок под чужими сапогами, в резком свисте ветра, который нёс по воздуху колючий снег. Что-то тяжёлое прокатилось рядом, ударилось о деревянное ограждение, раскрылась крышка чемодана, и по настилу рассыпались серебристые пуговицы. Они покатились к моим пальцам, звеня так ясно, словно мир решил начать знакомство со мной не с объяснений, а с мелкой, нелепой, пугающе настоящей детали.

Я лежала на боку.

Щека касалась промёрзших досок. Под ладонью ощущалась шершавая щель между половицами, набитая снегом и угольной крошкой. Воздух пах дымом, мокрым деревом, лошадиными попонами, железом и чем-то ещё — терпким, незнакомым, похожим на запах перед грозой, когда небо уже сжалось, но гром ещё не ударил.

Я попыталась вдохнуть глубже и закашлялась от холода.

— Она жива! — выкрикнул кто-то совсем рядом. — Локс жива!

Имя хлестнуло по мне, как снегом в лицо.

Локс.

Я не знала никакой Локс.

Я знала Таисию Рель. Себя. Свою маленькую квартиру с вечно гудящей батареей, кружку с отколотой ручкой, рабочий стол у окна, где лежали счета, блокнот и недочитанная книга. Я знала, что утром должна была выйти за хлебом, потому что дома оставался только чай и засохшая корочка. Я знала, что на улице был мокрый асфальт, а не снег, что машины за окном шумели, а не... не это.

Здесь над головой тянулись чёрные рельсы, уходящие в белую мглу, а над ними висели фонари в медных клетках. Огонь внутри фонарей не горел обычным пламенем: он переливался янтарными нитями, то вытягиваясь вверх, то сворачиваясь в маленькие спирали, и от этого свет ложился на снег неровно, живыми пятнами. На краю платформы стоял огромный столб с расписанием. Буквы на нём двигались сами — медленно перетекали из строки в строку, стирались, появлялись снова, словно невидимая рука никак не могла решить, какие рейсы ещё существуют, а какие уже нет.

Я моргнула, но буквы не исчезли. Люди вокруг — тоже.

Женщина в тёмном дорожном плаще прижимала к груди разбитую шляпную коробку и плакала без звука. Мужчина с окровавленной бровью ругался с носильщиком, который пытался вытащить из-под перевёрнутой скамьи кожаный саквояж. На снегу валялись шали, обрывки билетов, перчатки, детская деревянная лошадка без колеса. Чуть дальше, у самого края перрона, стоял вагон — перекошенный, с вырванной дверью, но не обычный вагон. Его бок был покрыт тёмными знаками, которые вспыхивали и гасли, как угли под тонким слоем пепла.

Я попыталась приподняться.

Тело не послушалось сразу.

Нет, оно было моим — я чувствовала боль в локте, дрожь в коленях, ледяную влагу под платьем, — и всё же чужим. Слишком длинные пальцы. Слишком тонкие запястья. Тяжёлые волосы, выбившиеся из причёски и липнущие к щеке мокрыми прядями. Корсет или что-то похожее сдавливало рёбра так, что каждый вдох приходилось отвоёвывать. Юбка цеплялась за доски. На груди под расстёгнутым воротом висела маленькая металлическая пластина с выгравированным именем.

Я опустила подбородок, чтобы прочитать.

Наяра Локс.

Управляющая путевым узлом.

Я замерла, потому что слова были чужими, а страх — совершенно моим.

— Не давайте ей встать! — резко сказал мужской голос. — Она сейчас опять что-нибудь сделает!

Я успела только повернуть голову, и кто-то схватил меня за плечо.

Пальцы были жёсткие, в грубой перчатке. Я вскрикнула не от боли даже, а от неожиданности, дёрнулась, но меня удержали крепче. Надо мной склонился широколицый мужчина в форме, на которой серебрились пуговицы в виде крылатого колеса. На его шапке дрожал снег.

— Сидите, госпожа Локс, — сказал он, и в слове «госпожа» не было ни капли уважения. — Насмотрелись уже на ваши распоряжения.

— Отпустите, — выдавила я.

Голос прозвучал незнакомо.

Ниже моего. Хрипловатее. С лёгкой срывистой ноткой, словно женщина, которой он принадлежал, недавно много кричала или плакала. Я инстинктивно коснулась горла, но мужчина перехватил моё движение и оттолкнул руку.

— Не трогайте знаки.

— Какие знаки? — спросила я и сразу пожалела.

Вокруг стало тише.

Не совсем тихо — перрон всё ещё жил бедой, люди спорили, кто-то стонал у стены, где ему помогали пересесть на скамью, ветер бил в стеклянные двери вокзального здания, — но ближайшие ко мне лица вдруг обратились в одну сторону. Ко мне.

Женщина с шляпной коробкой перестала плакать. Носильщик замер с ремнём саквояжа в руках. Старик в длинном пальто, до этого чертивший пальцем знак на своей груди, прищурился так, словно моя фраза подтвердила всё самое худшее.

— Она издевается, — сказал кто-то. — Да как смеет?

— Память потеряла? — хмыкнул форменный мужчина, не отпуская моего плеча. — Очень вовремя.

Я поняла, что следующий неправильный вопрос может стоить мне дороже, чем первый.

Проблема была в том, что правильных у меня не осталось.

Я не знала, где нахожусь. Не знала, почему на мне чужое платье и чужое имя. Не знала, что случилось с вагоном, почему люди смотрят на меня так, словно я собственными руками столкнула их под колёса, и почему слово «Локс» в их устах звучит почти как приговор.

Зато я знала другое: если сейчас начну кричать, что я не Наяра, а Таисия, что мне надо домой, что всё это ошибка, меня либо сочтут безумной, либо решат, что я притворяюсь. И судя по лицам вокруг, второе им понравится больше.

Я сделала медленный вдох, нащупала под ладонью край скамьи, подтянулась и села. Голова тут же пошла кругом. Перрон качнулся, фонари размазались золотыми пятнами, и на одно страшное мгновение мне показалось, что рельсы под снегом шевельнулись, как огромные чёрные змеи.

Я зажмурилась.

Досчитала до четырёх.

Открыла глаза.

Рельсы лежали спокойно, зато на расписании за моей спиной вспыхнула новая строка.

«Последняя станция — задержка неопределена».

Буквы были багровыми.

— Вот, — прошептала женщина с шляпной коробкой. — Снова. При ней всегда так.

Форменный мужчина отступил на шаг, но руку держал рядом, готовый снова схватить. Он явно боялся меня, и от этого становилось ещё хуже. Ненависть я могла бы объяснить. Ненависть обычно рождается из боли, зависти, обиды, слухов, из чьей-то лжи. Но страх перед человеком, который сам едва сидит на промёрзшем перроне и дрожит так, что зубы вот-вот застучат, — это уже что-то другое.

Ко мне протиснулся пожилой носильщик