Русалочье солнце - Рина Солнцева

– Думай, Данилка, вольная жизнь хороша, да пора и честь знать. Жду, чтоб жену в дом привёл, и матери на старость лет подмога, и мне отрада. Хоть тут бери, хоть в Антоновке, а бобылем всю жизнь просидеть нельзя. Не по Божьему то закону, не по людскому.

Поддакнула румяная, довольная Федотья:

– Дело отец говорит, женись, Данилка, пора уж. Я уж думала, приведёшь невесту в дом, иначе чего по ночам тогда шатаешься где-то? Что ни ночь, так нет тебя в избе, как восходит луна, так шмыг за порог и нет тебя до рассвета. Всё надеялась, девку какую охаживаешь, а оно вон как. Неужто и взаправду к Лукерье шастал, как соседки говаривали? Я-то всё им не верила, говорила, не станет сын мой до бесовки ходить…

Пристально тут отец посмотрел, неодобрительно: знамо дело, кому с того добро будет, коль сын единственный первую ведьму на селе охаживал? На него ох сколько надежд отец возлагал, думал уж на покой уйти, а куда там, коль сын такой нерадивый да ввериться ему нельзя? Даже жену найти не может, стыдобища какая.

Тошно стало Даниле от таких разговоров. Та, что царила в его мыслях, давно уж похитила его сердце, унесла его на дно речное с собой, не вернёт обратно. И рвётся душа к ней, всё думает Данила, размышляет, как ей там. Вспоминает ли она о нём? Грустит ли? Наверное, нет. Поёт с сестрицами песни, купается в лучах месяца, качается на ветвях ивы. Нет дела русалке до смертного, короток его век, да долга память.

Глава 8

Русалочья память

И не спалось в ту ночь Даниле. Какой может быть сон, когда ни о чём, кроме Дарьюшки, и думать нельзя в последнюю Русальную ночь? Всё перед глазами стоят её тонкие, белые руки с прозрачными перстами, очи бездонные, опушённые мокрыми ресницами, голосок её в ушах звенит. Утром закроются ей пути из реки, только на бережок выйти можно, и то ненадолго Водяной русалок отпускает. Пустят Дарьюшку погулять лишь на Ивана Купала, а потом весь год ждать ей воли. Да и то, какая там воля: бегай по лесу, цветы срывай, песни пой, до деревни дойти можно, да и то, лишь чтоб люд попугать. Какие родичи в здравом уме возьмут и отопрут русалке двери? И окружать её до конца дней будут сплошь русалочьи прозрачные лица, звучать в ушах всё заунывные песни. Тосклива русалочья жизнь.

Не выдержал Данила, вышел во двор, уставился на красный месяц, что уж разбух, будто от крови. Розовило лунное свечение проплывающие мимо облака, разлило над лесом багряную тревожную пелену. Не слышно было собак, передохли почти все в ту ночь, когда сожгли Лукерьину избу, не видно птиц в ночном небе, не летают они над осквернёнными местами.

– Куда ты, Данилушка? – раздалось с крыльца, вышла на него Любаша, укуталась старой шалью. Вроде девчонка девчонкой, а гляди-ка, невеста уже. Помнил Данила её крохой ещё: сидела в малиннике за избой на бруске, рубашонку всю соком алым измазала, вихры пшеничные растрепались, а всё смеётся, смеётся… Давно не слышал Данила сестриного смеха, всё больше плач, уж думал, разучилась Любаша смеяться. Теперь всё по-другому будет, есть у неё Савелий.

– Не спится мне. Пойду пройдусь.

Бросилась Любаша брату на шею, прошептала:

– Не ходи, Данилушка, Русальная седмица ещё не закончилась, боязно мне за тебя. Чует сердце моё, случится что-то нехорошее. Пусть и радуется сегодня душа моя, да лежит на ней тяжкий камень, нет ей покоя.

Тяжело вздохнул Данила, кольнуло мятущееся сердце, замаялась душенька. Сестрице бы нынче сладкие сны видеть о суженом своём, почивать на перине, яко царевна в терему, а она на крылечке дрожит от ночной стыни, за брата тревожится.

– Иди-ка обратно в дом, спать ложись. Ты теперь невеста, пригожей должна быть, румяной, как яблочко. Ступай спать.

– Не пущу я тебя! – громким шёпотом закричала Любаша, повисла на нём, того и гляди, удушит.

Обнял её Данила, поцеловал в лоб.

– И сам я скоро женихом стану, нечего обо мне беспокоиться. Ступай, сказал тебе.

Так и стоял Данила посреди двора, смотрел, как в свете красного тучного месяца поднималась Любаша по ступенькам в избу. Нежная у него сестра, чуткая, всё она видит и ведает. Сможет ли Савелий уберечь её от напастей, горестей, не обидит ли? Знал Данила, что за ним Любаша как за стеной каменной, а она сама и того лучше знала. Нечего за них бояться, нечего беспокоиться.

Оглянулась сестра на пороге, махнула рукой, блеснули слёзки. Закрыла дверь за собой, только тогда смог Данила выдохнуть, шумно, обречённо.

В ту ночь Данила не спешил, шёл к излучине медленно, будто наслаждался каждым шагом. Лес обнял его, защитил от тревожных лунных лучей, подарил ароматную прохладу летней ночи. Вторя каждому его шагу, пел лес гулкую древнюю песнь, в которой то и дело слышался то детский смех, то девичий плач. Или то лишь поблазнилось Даниле? Ласкали ветки русые кудри, сыпали цветочные лепестки на чело. Прохладные папоротниковые стебли сами лезли под ладони, ласкались, будто кошки. Рад был Даниле лес, принимал за своего. И дух здесь какой царит ароматный, свежий, как глоток родниковой воды после деревенского смрада и гари.

Пела впереди и излучина, перешёптывались водные токи, сказывали какую-то страшную тайну, да попробуй пойми их язык. Может, предостерегали от чего, а может, и звали к себе, кто знает?

Вот и послышались русалочьи голоса и песни, не прятались речные девы от Данилы, помнили, что он привёл их сестру. Встретили его как брата родного, заплясали вокруг, закружились, венком из цветов луговых кудри покрыли. Улыбнулся Данила, принял венок – ладно сплетён, благоухает.

А вот и та, к которой он шёл через тёмный, поющий лес, стоит у векового дуба, смотрит ласково. Отступили русалки в чащу, закружились, засмеялись где-то далеко-далеко, будто на краю света. Последнюю ночь осталось петь да плясать, цветы срывать да венки плести. Не плакать же в эту ночь, не голосить, только петь!

А Дарья не пела, не плясала, стояла у корней древнего дерева, что, наверное, застало обряды кровавые на капищах языческих, помнило богинь прекрасных, богов суровых. Что с ними сталось? Что всегда становится с теми, кто утрачивает былое величие? Ждала Дарья друга своего милого, знала, что придёт попрощаться, ибо сама того же хотела всем своим сердцем. Пусть и не билось оно, молчало в груди ледяной, но всё ещё было