Лорел Гамильтон - Обсидиановая бабочка

Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 175

Последние три слога я произнесла раздельно, отчетливо.

– Я тебе не деточка.

Голос был низкий, глубокий, под стать широкой груди. Говорил он чисто, но с каким-то гуттуральным акцентом, немецким, похоже.

– Оно заговорило! Стой, сердце! Сердце, стой!

Олаф нахмурился:

– Я не был согласен, чтобы тебя включали в эту охоту. Нам не нужна помощь от женщины. Ни от какой.

– Ну, Олаф, деточка, чья-то помощь вам нужна, потому что вы все трое ни хрена не выяснили про эти увечья.

Полоса краски поползла с шеи ему на лицо.

– Не называй меня так!

– Так – это как? Деточка?

Он кивнул.

– Ты предпочитаешь лапушка, пупсик или цыпочка?

Краска из розовой стала красной и продолжала сгущаться.

– Не называй меня ласкательными терминами. Меня никто лапушкой называть не будет.

Я уже готовила очередную язвительную реплику, но он подставился, и я придумала получше.

– Как мне тебя жаль.

– О чем ты бормочешь?

– Жаль, что тебя никто лапушкой не назовет.

Румянец, начавший уже бледнеть, вновь вспыхнул, будто Олаф покраснел от смущения.

– Это ты что, мне сочувствие выражать вздумала?

Голос его чуть повысился – точно рычание собаки перед броском. От накала эмоций у него усилился акцент – очень немецкий, нижненемецкий даже. Бабушка Блейк была родом из Баден-Бадена, на границе Германии и Франции, но двоюродный дедушка Отто был из Хапсбурга. На сто процентов я не была уверена, но акцент звучал похоже.

– Каждого человека кто-то да должен называть лапушкой, – пояснила я медовым голосом.

Я не злилась. Я его подначивала, а не надо бы. Единственное оправдание – что эти разговоры об изнасиловании заставили меня его бояться, а это мне не нравилось. И я тянула зверя за хвост, чтобы самой же расхрабриться. Глупо. Когда я сама осознала, что делаю, то попыталась это прекратить.

– Ни одна баба меня не запряжет, а потому и лапушкой называть не будет.

Он тщательно выговаривал каждое слово, но акцент усилился, стал выразительнее. Олаф пошел вокруг стола, шевеля мускулами, как огромный хищный кот.

Я откинула полу куртки, показывая пистолет. Он остановился, но лицо его было яростным.

– Давай начнем сначала, Олаф, – предложила я. – Эдуард и Бернардо мне рассказали, какой ты злой и страшный, и я занервничала, а потому ощетинилась. Когда я ощетиниваюсь, то становлюсь занозой. Прошу прощения. Давай сделаем вид, что я к тебе не прикапывалась, а ты не злой и страшный, и начнем сначала.

Он застыл – иначе тут и не скажешь. Напряженная дрожь его мускулов расползлась, как вода по слону. Но она не исчезла, а где-то затаилась. Я на миг увидела его изнутри, будто дверца распахнулась. Он действовал из огромной черной ямы ярости. Она обычно направлялась на женщин, и это было случайно. Злости нужен объект, или человек превратится в одного из тех, что въезжают в рестораны на машине и начинают стрелять во всех подряд.

– Эдуард очень настаивал, что ты должна здесь быть, но что бы ты там ни говорила, меня ничего не заставит с этим смириться.

Акцент убывал в его речи по мере того, как он овладевал собой.

Я кивнула:

– Ты из Хапсбурга?

Он моргнул, и на миг мрачность сменилась недоумением.

– Что?

– Ты из Хапсбурга?

Он вроде как задумался на секунду, потом кивнул.

– Я вроде как узнала акцент.

Его вновь охватила презрительная угрюмость.

– Ты специалистка по акцентам? – Он сумел произнести это язвительно.

– Нет. Мой дядя Отто был из Хапсбурга.

Он снова моргнул, и мрачная гримаса чуть смягчилась.

– Ты не немка. – Он произнес это очень уверенно.

– Семья моего отца – из Германии, из Баден-Бадена на краю Черного Леса. А дядя Отто был из Хапсбурга.

– Ты сказала, что акцент был только у твоего дяди.

– Когда я появилась на свет, почти вся моя семья столько здесь прожила, что перестала уже говорить с акцентом, только у дяди Отто он сохранился.

– Он уже умер, – сказал он полувопросительно-полутвердительно.

Я кивнула.

– От чего он умер?

– Бабуля Блейк говорила, что тетя Гертруда его запилила до смерти.

Олаф передернул губами.

– Женщины – тираны, если мужчины им это позволяют. – Голос его звучал чуть-чуть спокойнее.

– Это правда и насчет мужчин. Если один партнер слаб, второй берет власть в свои руки.

– Природа не терпит пустоты, – произнес Бернардо.

Мы оба посмотрели на него. Не знаю, что у нас было написано на лицах, но Бернардо поднял обе руки вверх:

– Извините, что вмешался.

Мы с Олафом снова стали смотреть друг на друга. Сейчас он был настолько близко, что я могла бы и не успеть выхватить браунинг. Но если я сейчас отодвинусь, все мои миротворческие усилия пойдут насмарку. Он это примет либо за оскорбление, либо за слабость – ни то, ни другое мне не нужно. Поэтому я осталась на месте и попыталась не выдавать своего напряжения, потому что, как бы спокойно ни звучал мой голос, внутри стянулся узел. У меня только один шанс сделать эту работу. Если я его сейчас профукаю, дом во время моего пребывания здесь превратится в вооруженный лагерь, а нам надо заниматься раскрытием преступления, а не междоусобицей.

– Каждый человек – либо лидер, либо ведомый, – сказал Олаф. – Ты кто?

– Я готова следовать за тем, кто этого заслуживает.

– И кто решает, заслуживает человек этого или нет, Анита Блейк?

Я не могла не улыбнуться:

– Я, конечно.

У него снова дернулись губы.

– И если Эдуард поставит меня командовать, ты будешь подчиняться?

– Я верю суждению Эдуарда, поэтому – да. Но позволь задать тебе тот же вопрос: ты будешь подчиняться, если Эдуард поставит командовать меня?

Он даже вздрогнул.

– Нет.

Я кивнула:

– Отлично, по крайней мере мы хоть знаем положение вещей.

– И каково оно?

– Я из тех, кому важна цель, Олаф. Я сюда приехала раскрывать преступление, этим я и буду заниматься. Если в какой-то момент придется выполнять твои приказы, так оно и будет. Если Эдуард поставит меня командовать тобой, а тебе это не понравится, выясняй с Эдуардом.

– Баба – она баба и есть. Ответственность перекладывается на мужские плечи.

Я посчитала до десяти, потом пожала плечами.

– Ты говоришь так, будто твое мнение для меня что-то значит. А мне плевать, что ты обо мне думаешь.

– Для женщин всегда важно, что мужчины о них думают.

Тут я засмеялась:

– Ты знаешь, я было начала оскорбляться, но ты такой смешной!

Я говорила всерьез.

Он придвинулся ко мне, чтобы подавить, запугать своими габаритами. Это было внушительно, но я, сколько себя помню, всегда была самым маленьким пацаном во дворе.

Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 175