Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер
За окном крутилась метель.
Из разбитого проема тянуло ледяным воздухом.
Стражники уже заколачивали временную защиту снаружи и внутри, глухо постукивая по раме.
Вся сцена выглядела так, будто дом сам пытался за ночь залатать не только окно, но и ту трещину, через которую в него уже влезла большая беда.
— Ты больше не спишь одна, — сказал Арден.
Я медленно повернулась.
— Даже не начинайте.
— Уже.
— Нет.
— Да.
— Господи.
Я провела ладонью по лицу.
— Нет, правда. Я только что узнала, что меня пытались усыпить и, возможно, утащить в какой-то древний полуритуал под родовую ленту, а вы начинаете с этого?
— Именно поэтому.
— Вы невыносимы.
— Я знаю.
Марта посмотрела на нас так, будто если бы не годы опыта, она бы сейчас обоих утопила в ближайшем котле.
— Перестаньте спорить о форме клетки, когда снаружи уже ищут ключ, — сказала она.
Я уставилась на нее.
— Очень поддерживающе.
— Не за что.
Она подошла ближе и впервые за весь вечер коснулась меня сама — коротко, по плечу.
Тепло.
Жестко.
По-мартовски.
— Слушай. Это уже не про то, нравится тебе его охрана или нет. Это про то, что они сегодня почти дошли до тебя руками.
Я смотрела на нее и понимала: да.
И ненавидела, что она права.
Потому что если раньше еще можно было спорить о принципе, то теперь принцип мог стоить мне слишком дорого.
— Хорошо, — сказала я тихо.
Арден сразу поднял голову.
— Что?
— Я сказала: хорошо.
— На эту ночь.
Я прищурилась.
— Не наглейте. На эту ночь.
Он кивнул.
Очень коротко.
Но я увидела по лицу: и этого ему сейчас хватило, чтобы хоть немного отпустить внутреннюю хватку.
Проклятье.
Марта выдохнула.
— Уже лучше.
— Ненавижу вас обоих.
— Нет, — отозвался он.
— Да господи, вы когда-нибудь закончитесь со своими “нет”?
— Нет.
Я закрыла глаза.
Потому что либо смеяться, либо реветь.
Выбор невелик.
Я, разумеется, выбрала третий вариант:
— Уйдите, Марта, пока я не решила, что сегодня слишком много честных людей на квадратный метр.
Она фыркнула.
— Я проверю кухню и часовню еще раз. И если увижу хоть одну живую душу, которая косо смотрит в сторону верхнего крыла, сама сделаю ей очень неудобное утро.
— Вот это уже звучит почти ласково.
— Не привыкай.
И ушла.
Когда дверь закрылась, тишина сразу стала другой.
Опять.
Никакой дом не умел так влиять на тишину, как наше с ним одиночество.
Я посмотрела на разбитое окно.
На кровать.
На ленту, завернутую в платок на краю стола.
Потом на него.
— Вы же понимаете, что теперь все стало еще хуже?
— Да.
— И что тот, кто это сделал, не остановится.
— Да.
— И что мне уже даже страшно не за себя.
Он подошел ближе.
— За что?
— За то, что нас попытаются не убить, а назвать раньше нас самих.
Вот.
Вот это и было самым мерзким.
Он это понял.
Сразу.
По взгляду.
По тому, как застыло лицо.
По тому, как на секунду исчез даже привычный сарказм в уголке рта.
— Я не позволю, — сказал он.
Я усмехнулась устало.
— Это вы уже говорили.
— И повторю.
— Это не делает легче.
— Знаю.
— А что делает?
На этот раз он молчал дольше.
Потом сказал:
— То, что сегодня ты все еще здесь.
Я смотрела и чувствовала, как меня одновременно тянет к нему и пугает именно это — насколько он уже умеет попадать прямо туда, где я живая.
— Не надо, — сказала я тихо.
— Чего?
— Делать так, будто одного вашего присутствия достаточно.
Он подошел почти вплотную.
Не касаясь.
Но уже слишком близко для безопасной лжи.
— А если иногда достаточно именно этого?
Я закрыла глаза.
Потому что да.
Потому что я только что пережила окно, дым, чужую кровь на ленте — и все равно от его голоса и близости сердце сбивалось сильнее, чем от разбитого стекла.
Это ненормально.
Это неправильно.
Это уже не лечится.
— И что теперь? — спросила я.
— Теперь ты берешь одеяло и идешь в мою спальню.
Я открыла глаза.
— Как романтично. Почти признание.
— Как защита.
— Знаю.
— И?
— И бесит не меньше.
Он слегка наклонил голову.
— Но пойдешь.
— Да.
— Чудо.
— Не наглейте.
— Уже.
Я покачала головой.
Потому что если сейчас начать спорить по-настоящему, я не дойду до кровати до рассвета.
А сил на это уже не было.
В его спальне было теплее.
Тише.
Без сквозняка.
Он сам затворил внутренние ставни, сам поправил огонь в камине, сам положил на кресло дополнительный плед.
И все это молча.
Без театральности.
Без мужской гордости.
Как будто ухаживать за моей безопасностью для него уже давно стало не жестом, а инстинктом.
Я наблюдала за этим и понимала: вот оно.
То, от чего уже поздно защищаться.
Не страсть.
Не слова.
Вот это.
— Вы не ляжете? — спросила я, когда поняла, что он снова тянется к креслу у камина.
— Нет.
— Почему?
— Буду слушать.
— Что именно?
Он посмотрел на разбитое отражение огня в стекле.
— Все.
Я выдохнула.
Очень медленно.
Потому что нет, конечно, после такой ночи я уже не смогу спокойно уснуть, если он будет сидеть у двери как страж.
Это даже не охрана.
Это пытка.
— Арден.
— Что?
— Идите сюда.
Он замер.
Вот так.
Сразу.
Я чуть прищурилась.
— Что?
— Ты уверена?
— Нет.
— Это не ответ.
— А у меня сегодня вообще с ответами беда.
Он молчал.
Я тоже.
Потом сказала уже тише:
— Я не хочу засыпать в одной комнате с человеком, который будет делать вид, будто между нами сейчас есть только стража и холодный рассудок.
Он подошел к кровати медленно.
Остановился слишком близко.
Слишком правильно.
Слишком опасно.
— Ты просишь о многом, — сказал он тихо.
— Нет. Я просто слишком устала, чтобы притворяться отдельно.
Вот.
Вот и все.
Честно.
Наконец.
И, кажется, именно после этого ночь окончательно перестала быть просто плохой.
Она стала той самой, после которой все действительно изменится.
Он лег рядом поверх покрывала, не притягивая меня сразу, не ломая
