Античный чароплёт. Том 2 - Аллесий
Сознание полностью отрешилось от всего, погрузившись в эту силу. Она была тяжёлой, мощной, горячей. Она буквально жгла напором и силой! Настоящая смесь подлинной жизненной энергии и пугающего пламени, испепеляющего и всепожирающего. С трудом мне удалось "приглушить" пламя и "рассеять" жизнь, сделав их менее плотными. Я постарался добавить лёгкость и разреженность, прохладу. Всё, что на моей памяти больше характерно для облачной маны.
Вышло так себе. Когда я очнулся, просидев минуты три, то ощутил некую инертную субстанцию. Это была мана, но крайне непонятная и странная, да и по свойствам она от маны отличалась, кажется. Тем не менее, творить чары, основываясь на этой жуткой смеси, пожалуй, можно. Поднявшись и отряхнувшись, я кивнул Абтармахану.
Тот только этого и ждал. Вновь появившийся огненный коготь медленно вошёл в глазницу, остановившись внутри глазного яблока кончиком и начав поворачиваться. Эмушит задёргался с нечеловеческой силой и заорал. Он почти мгновенно охрип, а заодно сломал себе некоторые кости, судя по хрусту. В попытке выбраться из чудовищной ловушки, он явно выворачивал суставы. Изо рта пошла кровь. Неужто зубы покрошил?
Отстранившись, улыбающийся Адаалат-ка-Джаду кивнул мне. Первым делом я бросил заклинания паралича и малого исцеления. Отпущенный из цепкой хватки брахмана, "воин" неистово бился затылком о дерево. И будь оно несколько более прочным, то уже давно бы убил себя. Затем я начал начитывать заклинание избавления от боли. Повторил я его несколько раз, заодно кинув ещё два малых исцеления. Прожжёный глаз зарубцевался, как и ожог, но, разумеется, не восстановился.
— Прекрасно, — кивнул брахман, глядя на трясущегося от пережитого эмушита. Тот был в глубочайшем шоке, его, что называется, колбасило. Он дёргался и дрожал, а в воздухе пахло теперь ещё и дерьмом. "Избавление от боли" просто заставляет неметь места, где, собственно, боль испытывается. Он ничего ими не чувствовал, но прекрасно понимал, что там.
Вздохнув, я начитал ещё и протрезвляющее. У него много полезных эффектов, несмотря на омерзительные ощущения от действия. В том числе имеется лёгкие освежающее и успокоивающее воздействия. Не то чтобы парню это сильно помогло…
Абтармахан наклонился ниже и зашипел что-то эмушиту в лицо. Замерев на секунду, он уставился на брахмана единственным целым глазом, а затем быстро-быстро заговорил, захлёбываясь и хрипя, благо исцеления слегка подлатали ему и горло, и зубы. Судя по ауре, чёрный не соврал ни во время разговора, ни когда отвечал на дополнительные вопросы. Удовлетворённо кивнув, Абтармахан совершил замысловатое движение ногами. На миг обратившись в огненный хвост, они проткнули пленнику грудь, оставив страшную обугленную рану. Оставшийся глаз эмушита мгновенно остекленел.
— Что ты ему такого сказал? — поинтересовался я, нарушая неестественную после кончины главного источника шума тишину.
— Сказал, что сделаю то же самое с его мошонкой, когда у него закончатся глаза, — весело хмыкнул Абтармахан, который заметно повеселел после допроса и теперь выглядел непринуждённо и даже в какой-то мере счастливо. На самом деле, могу его понять: пытки — хороший способ снять стресс. Тут главное — соблюсти два условия. Нужно ненавидеть того, кого пытают, и получить после пыток исключительно положительную информацию. Впрочем, для поднятия настроения достаточно выполнения даже одного. Я испытывал такой же душевный подъём после того, как пытал зеркальных карликов. Омерзительные твари, наипоганейшие. — Пошли осмотрим их повозки, — хмыкнул брахман весёлым тоном.
За деревом мы нашли привалившуюся к стволу Абхилашу, недалеко от которой была лужа желчи. Рядом с ней валялся испачканный платок и пустая фляга.
— А чего ты хотела? — жёстко бросил брахман. — Это реальный мир. Ты должна была понимать, что нас ждёт в этом путешествии.
Не слушая его, она, медленно дрожа, встала и уткнулась мне в грудь. Вздохнув, приобнимаю её. Не то чтобы я хорошо умею успокавать женщин. Не то чтобы я вообще кого-то умею успокаивать…
— Вот что, идите к лошадям, — вздохнул Абтармахан. — Я сам осмотрю повозки и вернусь. Заодно попробуй отловить коней, если кто убежал, — я кивнул головой, медленно, но настойчиво поведя Абхилашу в сторону, где мы оставили своих скакунов. Идти не слишком далеко, но и не близко: километра полтора-два. Её пустая фляжка, из которой остатки воды успели вылиться на землю, прыгнула мне в руку. Платок я забирать не стал: вряд ли он ей понадобится.
За время пути она перестала трястись и подрагивать, взяв себя в руки, но отходить не спешила. К счастью, кони оказались все на месте, так что оставалось лишь поглаживать Абхилашу по волосам, да ждать Абтармахана. Не сказал бы, что испытываю к ней какие-то сильные чувства, но симпатию — однозначно. Опять же, депрессия и упадок духа у целой трети отряда — это критично. А Абхилаша, судя по показанному сегодня, полноценный член отряда. Не больше и не меньше.
Абтармахан соизволил явиться лишь через час, таща за спиной довольно объёмный с виду мешок. Пройдя меж деревьев и кустов, он поставил свою ношу прямо перед нами, перестав насвистывать какую-то свою песенку. Его вид был довольно потешен. Настолько, что даже хмуро смотрящая на него женщина улыбнулась, пусть её улыбка и вышла весьма жалкой. Меж тем брахман развязал горловину, достал небольшие, но туго набитые мешочки поменьше, кинул нам.
— Деньги, ваша доля, — пояснил он. Я не стал пересчитывать. Что-что, но вот некоторой порядочности или, возможно, чувства справедливости, честности у него не отнять. Он не стал бы воровать. Тем более, вряд ли там реально серьёзная сумма. — У нас теперь есть мёд, — продолжал доставать свои гостинцы он, выудив из мешка пару запечатанных глиняных горшков, — хорошее мясо, — увидев, как дёрнулась Абхилаша, он её тут же "успокоил": — Не человечина, я проверил. Но главное, — Абтармахан с торжественным видом, словно реликвию, показал какой-то бубен. Судя по ауре — из человеческой кожи. Но занимает меня сейчас не это…
Звуки. От бубна шли звуки. Много-много тихих, но злых голосов, желающих убить, истребить, уничтожить всех, до кого смогут дотянуться. Они были в настоящей ярости, но не могли покинуть колдовской инструмент, на котором тусклыми тёмными неровными линиями виднелись выжженые рунические письмена. И я, кажется, знаю, кто автор.
— Сколько там? — уточнила с интересом оживившаяся магесса.
— Не знаю точно, но однозначно больше двух десятков. Скорее всего, около
