Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

Мы сидели в гостиной Тихоновского дома, теперь пустого, друг напротив друга, и я вот уже минут десять пытался понять, годится ли этот парень в жрецы храма. Пока выходило скверно. Гринька был из тех крепких деревенских лбов, у которых силы в плечах на троих, а в голове — сквозняк и пара воробьёв.

— То есть ты три года пробыл послушником, — уточнил я, — и всё, что помнишь про службу, — это каша?

— Так хорошая ж каша была, — он оживился, и в глазах его впервые за разговор мелькнуло что-то похожее на мысль. — С маслом. По утрам. А по праздникам ещё и с мясом, представляешь? У нас дома такого и на свадьбу не всегда ставили.

— А молитвы знаешь?

— Чего?

— Молитвы, — терпеливо повторил я. — Богу огня. Ты же ему служил.

Гринька наморщил лоб с таким усилием, что я испугался за целость его черепа.

— Ну… это… — он пошевелил губами, вспоминая. — «Слава огню, кормильцу и…» — дальше он завис намертво, как телега, у которой разом отвалились оба колеса. — … и этому. Тоже который.

— Кормильцу и этому… — повторил я. — Который тоже…

— Ага.

Я потёр переносицу.

В прошлой жизни у меня в зале был парень, который полгода ходил на тренировки только потому, что рядом с залом открыли пельменную, а домой возвращаться всё равно было по пути. Боксёр из него вышел, как из меня балерина, зато про пельменные он знал буквально всё — где какие лепят, где тесто тонкое, где фарш не жалеют. Гринька был ровно из той же породы, только вместо пельменной у него был котёл с кашей, а вместо ринга — алтарь бога Огня.

— Хорошо, — сказал я. — Зайдём с другого конца. Вот стоит храм. В храме — огонь. Огонь надо поддерживать: подкладывать, чистить, следить, чтоб не погас. Каждый день. Годами. Ты на такое согласен?

— Каждый день? — Гринька заметно поскучнел. — А выходные?

— Огонь не гаснет по выходным.

— Так и я ж не железный, — рассудительно возразил он. — Мне и на покос надо, и матери подсобить, и вообще… — он замялся и выдал главный аргумент: — А платить-то будут? Как со службой? Кашей или деньгой?

Вот теперь я понял всё, что мне нужно было понять.

— Свободен, Гринька, — сказал я. — Спасибо, что зашёл.

Он расцвёл, будто я его похвалил, и пошёл к двери с явным облегчением человека, которого только что не взяли на тяжёлую работу. У порога, правда, обернулся.

— А кашу-то в храме опять варить будут? — спросил он с надеждой. — А то без службы оно как-то…

— Будут, — пообещал я. — Как найдём повара.

Дверь за ним закрылась, и я остался наедине с осознанием того факта, что за три дня, что мы отлёживались в Ольховке, я перебрал всех, кого местные могли хоть с натяжкой назвать верующими, и не нашёл ровным счётом никого, подходящего на роль жреца.

Половина шла в послушники когда-то за вкусной едой и о боге вспоминала не чаще, чем о старой мозоли. Другая половина боялась храма как чумного барака — оно и понятно, учитывая недавние события.

Двоих толковых я всё-таки нашёл. Обоим было за пятьдесят, оба меня спокойно выслушали и… очень вежливо отказали. Дело, мол, богоугодное, спасибо на добром слове, только у них хозяйство: скотина, поле, ребятишки. Кто ж их без главы семьи накормит-то — огонь, что ли? И самое плохое, что крыть эти аргументы было попросту нечем.

А храм тем временем медленно оживал. Трещины на стенах затягивались сами, копоть сходила с камня, и там, где за десять лет пепел выел роспись, снова проступали контуры старых огненных знаков. Но энергии на всё это ему явно недоставало, и восстанавливался он рывками, будто человек, который встаёт после долгой хвори и через каждые три шага садится передохнуть.

И каждый раз, когда я туда заходил, пламя во мне моментально откликалось. Ещё на пороге под рёбрами становилось теплее, тянуло вперёд, к чаше, будто кто-то потягивал меня за невидимую нить. Храм меня как будто узнавал.

Тепло у чаши подавалось навстречу, воздух густел, тлеющие на стенах знаки проступали чуть ярче. Храм чуял во мне огонь, чуял свою породу и радовался мне, как радуется брошенная в пустом доме собака любому, кто заглянул на порог. Вот только гость всегда остаётся всего лишь гостем. Погреется у чаши и уйдёт, а огонь останется один.

Пламя Морнов храму родное, спорить не буду, но одним родством чашу не прокормишь. Ему нужен был хозяин — тот, кто останется при огне, когда мы уйдём. Жрец. А связь жреца с храмом ничем не подделаешь и не перебьёшь: или она есть, или её нет. И вот эту-то связь мне и предстояло где-то отыскать в живом человеке — раньше, чем огонёк в чаше решит, что ждать больше незачем.

Впрочем, сегодня у меня забот хватало и без храма: в Ольховку с часу на час должны были приехать дознаватели и гвардейцы из ближайшего крупного города — Жаровска. Там к нашей истории отнеслись серьёзнее, чем я рассчитывал. Настолько серьёзнее, что мне это даже не понравилось.

Но об этом — позже.

Отряд наш отлёживался в двух комнатах того же дома, и стоял там ленивый полусон, какой бывает везде, где люди уже не воюют, но ещё не работают. Все отсыпались, отъедались и старались не шуметь ради двоих, кому досталось крепче прочих, — Миры да Себастьяна.

Точнее, старались все, кроме одного конкретного пернатого персонажа.

— … и тут я им говорю: держитесь меня, мужики! — вещал Сизый, воинственно распушившись. Слушать его выпало Себастьяну — не по доброй воле, а потому что деться коту с лубком на лапе было решительно некуда. — В одиночку всех троих вытащил, представляешь⁈ На себе!

Он и вправду справился с этой задачей. Другое дело, что с каждым пересказом эта история обрастала новыми подробностями. Но перебивать я не стал: во-первых, без толку, во-вторых, любопытно было, до каких высот былина доберётся к пятому заходу.

— А главное — я ж совсем не боялся! Ни пёрышком не дрогнул! — голубь для убедительности клюнул воздух. — Стою у края мёртвой зоны, спиной к храму, лицом к темноте. Потому что если бы полезли эти, ну, дурные послушники,