Император Пограничья 19 - Евгений И. Астахов
Засыпкин, глава текстильной гильдии, грузный купец с окладистой бородой и цепким взглядом, завёл речь о таможенных пошлинах, перемежая жалобы намёками на собственную значимость. Безбородко позволил ему договорить и произнёс:
— Пошлины будут пересмотрены в рамках единого кодекса Его Светлости. Конкретные предложения подавайте в канцелярию письменно.
Ответ получился не элегантным, зато честным. Где-то излишне прямо, где-то неловко, однако сам, без чужих шпаргалок.
Между разговорами он бросал взгляды через зал. Екатерина стояла у дальнего окна с бокалом белого вина. Платье тёмно-зелёного шёлка, волосы собраны в строгий узел, лицо непроницаемое, словно вырезанное из слоновой кости. Она ни разу не посмотрела в его сторону, ледяная и отстранённая.
Рядом с ней попыталась завести разговор супруга одного из бояр, пухлая женщина в лиловом. Терехова что-то ответила ей коротко, не улыбнувшись, и отвернулась обратно к окну. Женщина покраснела и быстро отошла.
Именно в эту секунду прозвучал голос, негромкий, зато отчётливый для ближайших групп гостей.
— Вот уж верно говорят: яблоко от яблони… Отец людей в клетках держал, а дочка через губу общается. Прогресс, можно сказать. Только батюшки-то больше нет, а замашки остались.
Боярин стоял вполоборота к Екатерине и обращался как бы в пространство, ни к кому напрямую. Классический приём: оскорбить, сохранив возможность отпереться.
Безбородко повернул голову. Говорил невысокий лысеющий боярин лет сорока с мясистым лицом и красными прожилками на щеках. Глеб Анцифоров. Его старшего брата Петра, бывшего казначея при Терехове, арестовали за финансирование тайных лабораторий, а собственные связи Глеба с покойным князем всё ещё предстояло проверить следственной группе. Человек, у которого земля горела под ногами. Видимо, злость, копившаяся неделями, нашла удобную мишень в женщине, которая носила ту же фамилию, что погубила род Анцифоровых, и при этом каким-то образом не просто вышла сухой из воды, а сохранила власть и положение.
Впрочем, Степан понимал и другое. Все в этом зале понимали. После захвата Мурома Екатерина Терехова превратилась из княжны, чьё слово решало людские судьбы, в декорацию. Номинальная жена при номинальном ландграфе, за спиной которого стоял Платонов. Вчерашние просители, годами заискивавшие перед её отцом, теперь могли позволить себе роскошь равнодушия, а кое-кто и откровенной дерзости.
Несколько пар глаз скользнули к Тереховой. Та не шелохнулась, продолжая смотреть в окно, и лишь пальцы на ножке бокала побелели.
Степан стоял в десяти шагах от боярина. Злость на жену никуда не делась, она пыталась сделать из него куклу, и он эту попытку пресёк, всё так. Однако это не имело ровным счётом никакого значения, потому что лысеющий боярин унизил его жену в его доме.
Пиромант двинулся через зал быстрым шагом, от которого расступались гости, читая в лице ландграфа что-то такое, чему не хотелось стоять на пути. Анцифоров-младший заметил его слишком поздно. Безбородко остановился перед ним, и боярин вынужден был задрать голову: ландграф был выше на полторы головы и шире в плечах вдвое. Шрам через щёку и ожоги на запястьях, выглядывавшие из-под манжет, дополняли картину лучше любых слов.
— Моя жена, — произнёс Степан ровным голосом, разнёсшимся по притихшему залу, — ландграфиня Муромская, урождённая княжна. Оскорбить её, значит оскорбить меня. Если у вас есть к ней претензии, предъявляйте их мне. Здесь и сейчас или на дуэли, как вам удобнее. Выбирайте!
Воздух вокруг пироманта дрогнул. Лёгкое марево, какое поднимается над раскалённым камнем в полдень, поплыло от его плеч, и ближайшие гости инстинктивно подались назад. Огня ещё не было, лишь его обещание, и все в зале это поняли.
Анцифоров-младший побледнел, затем покраснел. Глаза его метнулись по сторонам в поисках поддержки, которой не нашлось.
— Я… Ваше Сиятельство, вы меня неверно поняли, — пробормотал боярин, отступив на полшага. — Прошу прощения, если мои слова были истолкованы…
— Не истолкованы, — перебил Безбородко, не повышая голоса. — Услышаны. Извинитесь перед моей супругой.
Анцифоров-младший повернулся к Екатерине и поклонился глубже, чем требовал этикет.
— Прошу прощения, Ваше Сиятельство. Мои слова были неуместны.
Терехова едва заметно наклонила голову, принимая извинения. Лицо её не выразило ничего.
Екатерина смотрела в широкую спину мужа, и привычная схема, которой она привыкла объяснять мир, давала сбой. Полчаса назад этот человек отчитал её наедине, жёстко обозначив границу, через которую ей не следовало переступать. А сейчас встал перед всем залом, заслонив её собой от того же самого муромского боярства, среди которого она выросла. Не потому что ему выгодно. Не потому что она попросила. Он злился на неё, Терехова видела это по напряжению в плечах, по скупости движений. И всё равно не позволил чужому человеку унизить свою жену в собственном доме. Это был не расчёт и не политика. Это был характер, с которым Екатерина пока не знала, что делать.
Безбородко, меж тем, развернулся и отошёл к столу, налив себе воды из хрустального кувшина. Марево рассеялось. Приём продолжился, однако тональность в зале переменилась: разговоры стали тише, взгляды в сторону ландграфа — осторожнее.
Гости разъехались к десяти. Прислуга убирала посуду и гасила свечи. Разминая затёкшую шею, Безбородко стоял в полутёмном коридоре второго этажа, у высокого стрельчатого окна, расстёгнув верхнюю пуговицу рубашки и ослабив бабочку. Костюм, заказанный Екатериной у портного, сидел хорошо, пиромант должен был это признать, хотя и не стал бы говорить вслух.
Шаги за спиной он различил раньше, чем услышал голос. Лёгкие, размеренные, с характерным стуком каблуков по паркету. Терехова остановилась в двух шагах.
Несколько секунд они молчали. Степан смотрел в тёмное окно, за которым виднелись крыши спящего города. Екатерина стояла чуть позади, сцепив руки перед собой.
— Спасибо… Степан, — произнесла она негромко.
Он обернулся. Впервые за почти три недели совместной жизни она обратилась к нему по имени и на «ты». Без титула, без дистанции, без ледяной вежливости, которой окутывала каждую фразу. Лицо её оставалось сдержанным, подбородок чуть приподнят, и лишь что-то в глазах, какая-то неуверенность, совершенно ей несвойственная, выдавало, чего стоили эти два слова.
Безбородко коротко кивнул.
— Тебе не за что благодарить. Ты моя жена.
Сказал и поймал себя на том, что фраза прозвучала мягче, чем он рассчитывал. Повисла тишина. Оба стояли рядом, и впервые за всё время между ними не было ни холода, ни привычного поединка. Степан не знал, что с этим делать. Он умел выжигать укреплённые точки, умел стрелять на звук и ломать кости в рукопашной. Тишина рядом с женщиной, которая смотрела на него не с расчётом и не с превосходством, а с чем-то незнакомым, выбивала его из колеи.
— Спокойной
