Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников
Я расправил плечи. Тело отозвалось мгновенно: мышцы перекатились под кожей жгутами, кости, напитавшиеся Горечью, ощущались тяжелыми.
— Теперь я Закалённый. Я прорвался на следующую стадию, я могу стоять во Мгле почти два глотка, и лёгкие мои не сгорают. Клан сделал из «отвергнутого» то, что не смогли сделать в горах.
Сделал небольшую паузу, глядя на Трещину, чьё лицо в этот момент застыло, превратившись в маску из мёртвой кожи. Потом снова перевёл взгляд на Пепельника.
— Вы дали мне дом. Единственный, который у меня остался.
Я коротко, почтительно склонил голову. Не заискивающе, а как воин воину. Вокруг стало пугающе тихо. Кажется, даже драконы в клетках за моей спиной притихли, почуяв, что воздух на площадке натянулся. Или это я просто перестал их слышать, сосредоточившись на одном-единственном человеке.
Лицо Пепельника оставалось непроницаемым. В красных глазах не было ни сочувствия, ни злости — только сухой интерес. Он ждал и скорее всего понимал, что я подвёл его к краю, и сейчас либо прыгну, либо отступлю.
Я понимал это тоже. Ощущение было такое, будто стою босиком на тонком льду над бездной. Один неверный звук и всё закончится. Моя новая жизнь, мой путь, всё, что я успел здесь понять и полюбить, рассыплется пеплом. Но если я возьму этот кнут… во всём этом просто не будет смысла. Я умру внутри раньше, чем дойду до загона.
— Что ты хочешь сказать? — спросил Пепельник.
Мужчина произносил каждое слово отдельно, вколачивая их в тишину
Я посмотрел на плиту — на кнут с засаленной рукоятью, на крюк, созданный, чтобы рвать живое мясо. В горле встал ком, но я проглотил его.
— Я не могу взять его, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно чисто в этой горной тишине. — Не могу взять кнут. Не могу взять крюк. Я не могу сделать того, что вы просите.
— Мы не просим, Падаль, — отрезал Трещина.
Голос старика стал сухим и жёстким, как старая кожа. В этом Клане не «просили». Здесь не было места вежливости или уговорам. «Просьба» — слово из мира мягких людей, а здесь, на краю Мглы, работали только приказы и их исполнение. Любое колебание воспринималось как поломка в механизме, которую нужно либо исправить ударом, либо выкинуть в пропасть.
Я не отвел взгляда. Игнорируя наставника, смотрел на Пепельника, вкладывая в этот взгляд всё то, что накопил за двадцать лет работы с теми, кого другие считали безнадёжными.
— Я могу быть полезен, — сказал я. — Могу стать кем-то другим здесь. Кем-то, кого у вас ещё не было. И я буду полезен втройне, если вы дадите мне возможность отказаться от этого кнута.
Я смотрел на него, стараясь передать глазами ту единственную правду, которая у меня осталась. Я не бунтовал, просто это было моё окончательное решение, мой личный рубеж, за которым Аррен Громовой Удар заканчивался и оставалась лишь пустая оболочка.
— Хм-м… — Пепельник издал низкий, грудный звук.
Мужчина замолчал — пугающе долго. Ветер трепал полы кожаного плаща, но сам он не шевелился. Его взгляд опустился, он смотрел на каменную плиту, на кнут, и казалось, что взвешивает не только мои слова, но и саму мою суть. Дышал тяжело и грузно, будто каждый вдох давался с усилием — так дышат те, кто привык нести на плечах большой груз.
Трещина нервно переводил взгляд с меня на Железную Руку и обратно. Старик явно чувствовал, как воздух вокруг загустевает, становясь взрывоопасным. Он сделал шаг вперёд, подходя почти вплотную ко мне.
— Падаль, возьми кнут, — прошипел он. В голосе больше не было ярости, только странная тревога. Он почти подгонял меня, пытаясь спасти от того, что могло последовать за моим отказом. — У тебя есть последний шанс. Слышишь? Последний шанс сделать то, что ты должен сделать. Возьми его!
Я чувствовал его дыхание, пахнущее табаком и застарелой «Горечью», видел каждую морщинку на пергаментном лице. Но рука моя не шелохнулась.
— Я не могу, — повторил, глядя сквозь него на Пепельника. — Я не могу и не возьму его.
Пауза затянулась настолько, что стало слышно, как где-то далеко, на верхних ярусах, перекликаются сизокрылы. Тишина была тяжёлой, как могильная плита.
Трещина медленно опустил голову. Плечи, и без того сутулые, как-то совсем опали. Он долго жевал губы, глядя на свои поношенные сапоги, что-то неразборчиво ворча под нос. Наконец развернулся к Пепельнику. Старик подошёл к нему почти вплотную, не поднимая глаз, и заговорил тихо, едва шевеля губами:
— Пепельник… я не знал. Знал бы — клянусь Железом, не привел бы его сюда. Это позор на мою голову. Я вывел в круг того, кто плюнул в лицо Клану. Готов понести любое наказание.
Железная Рука молчал. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме того самого холодного интереса. Наконец он перевёл взгляд на меня.
— А ты, — голос Пепельника был лишён эмоций, — ты хоть понимаешь, что теперь с тобой будет?
Я просто качнул головой отрицательно. Слова закончились. Я сказал всё, что мог, и теперь просто ждал, когда маятник качнётся в обратную сторону.
Снова наступила пустота. Мы стояли на продуваемом пятачке скалы — два палача и один смертник. Сивый и Горбач застыли поодаль. Пепельник здесь был законом, судьёй и исполнителем, и все ждали его слова. Мужчина повернул голову к Трещине, и его голос прозвучал как приговор:
— Яма. Две недели. Пусть посидит, подумает.
Старик замер на несколько секунд, будто не веря, что наказание ограничилось только этим, а потом коротко, по-военному кивнул — резко махнул рукой Псарям, стоявшим у края площадки.
— Взять его! Живо!
Меня схватили сразу четверо. Сильные, мозолистые пальцы впились в плечи и локти. Я не сопротивлялся. Тело, ставшее плотным и тяжёлым после прорыва, ощущалось чужим, будто я просто наблюдал со стороны, как меня тащат прочь от залитой серым светом площадки. Можно было бы дёрнуться, но смысла в этом не было.
Я мог бы взять кнут, но не смог. И Пепельник это понял. Если бы я сдался сейчас, под страхом боли, все мои слова превратились бы в мусор, а я сам — в «пустого» укротителя, который ненавидит себя за каждый удар.
Меня потащили вниз. Тащили быстро, почти волоком по ступеням, вырубленным в камне.
— Ну ты и идиотина, Падаль, — пробормотал один из Псарей, перехватывая меня поудобнее. — Такую удачу в навоз спустил. Пепельник тебя сам выделил, а ты… дурак, честное слово.
— Конец
