Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков
Паника, холодная и беззвучная, пробежала по тёмным рядам. Но из тыла выдвинулась Высшая Нежить — отряд теневых легионеров в древнеримских лориках, но с лицами, искажёнными вечной мукой, и с мечами, испускающими ядовитое зелёное сияние. Их возглавлял Примарх — существо ростом с дерево, в доспехах из сплавленной кости, с парой кривых ятаганов в руках.
— Фронтом! — раздалась в головах светлых воинов мысленная команда Суворова, чей сияющий образ парил над полем боя, указывая шпагой.
Светлые маги сомкнули ряды. Их сила была иной — не для грубой силы, а для тонкой работы. Но когда на них обрушился Примарх, они ответили. Не ударом на удар, а превращением.
Пространство вокруг чудовища искривилось, замедлилось. Его могучие взмахи стали тягучими, как в смоле. А из сияющих ладоней магов вырвались тончайшие нити плазменного света. Они оплели Примарха, не прожигая броню, а проникая сквозь малейшие щели, находя слабые места в магической защите, выжигая саму связь, что оживляла эту груду костей и злобы.
Примарх взревел, пытаясь разорвать паутину света, но с каждым движением его сила таяла. Его мечи, встретившись с поднятым щитом из сконцентрированной воли, раскололись. И когда он, наконец, рухнул на колени, последним, что он увидел, была не атака, а спокойный, изучающий взгляд духа-тактика, оценивающего эффективность приёма.
Легионеры, лишившись командира, были рассеяны точными, почти хирургическими ударами световых клинков.
— Не задерживаться! — мысль Суворова была подобна хлёсткому удару плети. — По плану! Рассеять, замедлить, внести хаос!
Отряд рассыпался на десятки мелких и юрких, как ртутные капли, групп. Они не вступали в затяжные бои. Нападали на колонны с флангов, уничтожали некромантов-координаторов на задних рядах, создавали иллюзию крупных сил при помощи призрачных миражей, заставляя темных разворачиваться и готовиться к бою с несуществующим врагом. Это был идеальный диверсионный рейд — максимум шума, паники и задержек при минимальных потерях.
Пока в ущелье царил хаос, другой отряд, специально подобранный из самых стойких и безжалостных духов, пробивался сквозь адские дебри Поющих топей. Это нельзя было назвать просто болотом. Трясина из отчаяния. Грязь под ногами шептала голосами утонувших, воздух дрожал от незавершённых мелодий, которые сводили с ума, навязчиво лезли в душу, пытаясь растворить волю в бесконечной тоске. Деревья, похожие на скрюченные гнилые пальцы, хватались за проходящих призрачными ветвями-щупальцами.
Но наши духи были не из тех, кого можно сломить шепотом. Они прошли закалку в горниле настоящих битв, их воля была заточена, как боевой нож. Они шли молча, отсекая щупальца света своих клинков, заглушая шепот молитвами, которые сами стали частью их существа. Молитвами о Родине, о доме, о том, чтобы этот кошмар никогда не коснулся живых.
Их целью были генералы. Те, кого их император Мстислав обозначал давно забытыми именами «Трёхлистник» и «Четырёхлистник». Не растения, а уродливая игра в числовую символику Нави. Три и четыре — числа голов, образов, нестабильности, разрыва, искажённой гармонии.
Светлые воины застали их в открытой, но защищённой чаше, где пульсировали готовые к разрыву порталы — кроваво-багровые раны на ткани реальности. Вокруг в трансе стояли, распевая гимны небытию, жрецы в робах из высушенной человеческой кожи, их скелетообразные руки тянулись к разрывам, подпитывая их чёрной энергией.
А в центре — твари. Вершина темной магии Нави.
Трёхлистник был не единым существом, а сиамской тройней. Три исполинских, полуразложившихся тела срослись спинами, образуя мерзкий живой триггер. У каждого — по одной руке и одной ноге, но три головы, каждая изрыгала свою магию. Одна — потоки физического разложения, от которых даже призрачный камень трескался и крошился. Вторая — визжащие сгустки психической атаки, от которых в памяти всплывали самые тёмные страхи. Третья — немое, всепроникающее поле антимагии, пытающееся погасить световые клинки духов.
Четырёхлистник был иным — единым, но аморфным. Он напоминал гигантскую, пульсирующую амёбу из чёрного стекла и тени. В его теле постоянно формировались и распадались четыре «узла» — образы величайших зол, которые он и воплощал поочерёдно, а иногда и все вместе. Его четыре головы видели все вокруг себя, а злобные глаза сверкали яростью мертвого мира.
Образ Голода — возникали тени гигантских пастей, пустых глазниц, и сам воздух вокруг становился высасывающим, лишающим сил, обращающим волю в ноль.
Образ Чумы — вокруг расползались зелёные, фосфоресцирующие пятна, и даже эфирная плоть духов начинала чахнуть, покрываясь язвами забвения.
Образ Войны — из амёбы выстреливали копья из спрессованной ненависти и стали, а в ушах звучал оглушительный гул сражения, дезориентирующий и сводящий с ума.
Образ Предательства — самый страшный. В сознании каждого духа на миг возникал образ товарища, оборачивающегося к нему с поднятым оружием, или родного дома, охваченного пламенем по его вине.
Духи-диверсанты атаковали без предупреждения. Их было всего пятьдесят против десятков жрецов и двух чудовищных генералов. Но они были пятьюдесятью клинками возмездия.
Сеча закипела лютая. Мечи света встретились с потоками разложения, рассекая их, но теряя в силе. Воины в призрачных камуфляжах вели огонь по жрецам, и те падали, разрываясь на клочья чёрного дыма, но их место тут же занимали другие, а разрывы, лишившиеся подпитки, начинали сжиматься с мучительной медленностью.
Группа духов вступила в ближний бой с Трёхлистником. Это был кошмар. Один воин, древний витязь, рванулся на голову, изрыгающую разложение, и его щит и доспехи начали мгновенно стареть, покрываться ржавчиной и рассыпаться. Но он, стиснув зубы, успел вогнать световой клинок в глазницу твари, прежде чем рассыпаться в сияющую пыль. Две другие головы взревели от боли и ярости.
Четырёхлистник, перебирая свои образы, сеял хаос. Образ Голода выкосил нескольких духов, сделав их формы прозрачными и беспомощными. Но когда он переключился на Образ Войны, духи-спецназовцы, помнившие освобождение заложников и захваты ячеек магов-некромантов, ответили ему шквалом такого сконцентрированного, дисциплинированного огня, что стеклянное тело монстра дало трещину.
Битва была на грани. Мертвяки, охранявшие периметр, опомнились и ринулись к центру, угрожая смять немногочисленный отряд. Но духи сражались не просто за выполнение задачи. Они сражались за каждую слезу, пролитую из-за них на земле, за каждое «вернётся», которое так и не сбылось. Их ярость была холодной, расчетливой, без пафоса, но от этого лишь страшнее.
И в этот момент, когда казалось, что чаша весов качнётся в сторону тьмы, дух-командир отряда, молчавший до этого, принял решение. Он рванулся не на генералов, а к главному, самому большому разрыву. Его форма вспыхнула ослепительным белым пламенем — он сжёг себя, всю
