Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков
Он выпрямился, его глаза холодно блестели.
— Как только связь «Хозяина» с Кощеем будет разорвана, армия нежити потеряет управление. Они превратятся в неуправляемую толпу, с которой ваши духи легко разберутся. А я в это время займусь Мораной. Она неизбежно явится, чтобы защитить своего фаворита или отомстить за него.
Все внимательно слушали. План был дерзким, сложным, построенным на точном расчете времени и отточенном взаимодействии разнородных сил. Он пах рискованным авантюризмом Видара, но был подкреплен железной логикой старого воина Китежа и молчаливым одобрением моего отца.
— Тактически… здраво, — медленно проговорил отец, его призрачный взгляд изучал маршруты на карте. — Но Поющие топи… Я помню то место. Даже для духов это испытание. Там поют не ветра, а самые темные воспоминания. Отряд должен быть подобран из самых стойких. Не тех, кто пал в яростном бою, а тех, кто прошел через ад предательства или долгого, изматывающего плена. Чьи души уже закалены против любого психологического давления.
— С этим поможем, — кивнул один из призрачных командиров, седой витязь с золотой гривной на шее — знаком доблести.
— И еще, — добавил отец, глядя на Видара. — Ты уверен, что успеешь добраться до Храма, пока основная битва не стихнет? Если они поймут наши действия слишком быстро…
— Они не поймут, — с ледяной уверенностью парировал Видар. — Ваши воины будут не столько сражаться, сколько изматывать. Держать фронт. Искусство обороны, как мне объяснил дядя Китеж, — ваша сильная сторона.
Теперь надо было подготовиться. Взять нужные артефакты из тайников дворца, те, что могли усилить духов или защитить живых в мире мертвых. И выбрать точку входа. Место, где граница между мирами была тоньше всего и где мы могли бы ввести все наши силы сразу, без потерь на этапе перехода.
— Думаю, в течение суток мы все решим, — подвел я итог, поднимаясь с кресла. Чувство стремительно утекающего времени снова сжало мне горло. — Артефакты, точка перехода, окончательный состав отрядов. Хорошо, — кивнул я, и в моем голосе прозвучала вся тяжесть принятого решения. — Работайте. Я возвращаюсь во дворец. Есть дела, которые надо решить до того, как мы отправимся в Навь. Империя не может оставаться без руководства, даже на пороге конца света.
Я видел, как лицо отца на мгновение омрачилось. Тень разочарования и недосказанности скользнула в его глазах. Он только обрел сына и уже снова терял его, пусть и ненадолго, в водовороте государственных забот. Сердце мое сжалось. Я не мог оставить его с этим чувством.
— Настя пока останется здесь, — добавил я, специально сделав голос мягче. — Уверен, ей скучно не будет. А мы… Мы позже обо всем поговорим. Обещаю.
На его лице снова появилось что-то похожее на улыбку. Кивок был красноречивее любых слов.
Развернувшись, я вышел из приемной. Вега, как тень, возникла рядом, готовая следовать за мной. Мы покинули старый дворец, и вновь дух-орел понес меня над спящей землей, к огням столицы.
В ушах стоял гул собственных мыслей. План атаки, артефакты, назначение Игнатьева, прощальные распоряжения на случай… на случай самого плохого исхода.
Как бы мне ни хотелось остаться, поговорить с отцом, расспросить его о матери, о сестре, о том, как они жили все это время, пока я был на грани жизни и смерти… Но все это должно было подождать. Сейчас я был нужен империи. Сейчас я был императором. А сыном… сыном я успею побыть позже. Я должен был в это верить. Мы все должны были в это верить. Иначе любой поход в царство смерти терял всякий смысл.
Возвращение в императорский дворец после атмосферы древнего родового гнезда было похоже на прыжок из прохладной, застывшей во времени реки в кипящий котел. Воздух здесь был густым от тревоги, приглушенных разговоров и бесконечного бега курьеров.
Вега, как тень, тут же растворилась в коридорах, чтобы проверить, не вызвало ли наше отсутствие лишних вопросов. К счастью, исчезновение Разумовского пока осталось незамеченным для широкой публики. Его кабинет работал в обычном режиме, а секретари покорно принимали распоряжения, якобы исходящие от него самого через зашифрованные каналы.
Мы с Вегой подготовили официальную версию. Она была изящна в своей простоте: его сиятельство, князь Разумовский, в условиях надвигающегося конфликта с Цинь, отбыл на восточные рубежи с чрезвычайными полномочиями, дабы лично оценить развертывание войск и укрепить оборону. Версия была железной. Никто не посмел бы усомниться в рвении старого царедворца, особенно в такой кризисный момент.
И кризис, что интересно, начинал отступать на одном фронте, даже не начавшись. Поступили сводки от наших разведывательных сетей в Цинь — империя внезапно начала спешно оттягивать войска от наших границ. Причина была в том, что Кёре, наш непостоянный, но на сей раз верный союзник, соблюдая договор, начал активные боевые действия на восточных рубежах Цинь. Их армия, хоть и уступавшая циньской в численности, была мобильна, яростна и лучше обучена.
Циньцы, не ожидавшие удара в спину, вынуждены были перебросить силы на новый фронт. Угроза полномасштабной войны на два фронта, в которую планировали втянуть Российскую империю, стала реальностью теперь для них самих. И они, будучи прагматиками, предпочли отступить, дабы собраться с силами.
Это была передышка. Не победа, но бесценный глоток воздуха, который давал мне время разобраться с главной угрозой — той, что исходила не с востока, а из-за грани бытия.
Ровно в шестнадцать часов в мой временный кабинет, расположенный в самой защищенной части дворца, постучался секретарь, доложив о прибытии капитана жандармерии Игнатьева. Я приказал впустить.
Он вошел с той осторожной, но лишенной робости и подобострастия походкой, что свойственна людям, привыкшим к опасным улицам и кабинетам начальства.
Невысокий, коренастый, с жилистыми руками и лицом, которое нельзя было назвать ни красивым, ни уродливым — оно было просто запоминающимся. Шрам над бровью, коротко стриженные волосы, пронзительный, мгновенно все оценивающий взгляд. Он был в чистой, но поношенной форме капитана, без регалий, кроме скромного нагрудного знака за отличную службу.
— Ваше Величество, — его голос был негромким, хрипловатым, но четким. Он отдал честь, его поза была безупречной, но в ней не было и тени подобострастия.
— Капитан Игнатьев, — кивнул я, указывая ему на стул напротив. — Садитесь. Приказываю говорить откровенно. То, что вы услышите, не подлежит разглашению под страхом смертной казни.
