Император Пограничья 19 - Евгений И. Астахов

прежде, чем он успел восстановить равновесие. Фимбулвинтер скользнул уколом над воротником зачарованных доспехов — туда, где заканчивалась защита и начиналась податливая плоть. Ледяное серебро вошло в горло, пробило гортань и вышло пониже затылка. Тело Щербатова выгнулось дугой, когда мороз клинка хлынул внутрь, промораживая кровь в жилах.

Я выдернул меч, и князь Костромы упал.

Миг, и он лежал на спине, глядя в серое небо широко раскрытыми глазами. Кровь не лилась — она замёрзла в ране, превратившись в багровый лёд. Его взгляд медленно стекленел, пальцы разжались, выпуская рукоять сабли. Солнечная бронза погасла, утратив связь с хозяином, и теперь просто валялась на траве — красивый, но мёртвый металл.

Я вытер Фимбулвинтер о плащ мертвеца и убрал клинок в ножны.

— Федот, — позвал я, не оборачиваясь. — Потери?

— Двое легко раненых, Прохор Игнатьевич, — донеслось из-за спины. — Царапины. Все враги мертвы.

Хорошо. Очень хорошо.

Гибель Щербатова сломала последние остатки организованного сопротивления. Я видел, как весть разнеслась по полю боя быстрее любого гонца — от группы к группе. Князь мёртв. Командования больше нет. Через минуту не успевшие сбежать костромичи сдавались целыми взводами.

Ярославцы держались дольше. Они пытались отступить организованно, сохраняя подобие строя — офицеры надрывали глотки, сержанты подгоняли отстающих. Какое-то время им даже удавалось двигаться единым телом, огрызаясь огнём при каждой попытке преследования. Однако Буйносов знал своё дело. Его подразделения давили со всех сторон, отрезая пути отхода, вбивая клинья в разрывы между ротами. Вскоре это принесло плоды.

Я стоял над телом Щербатова, глядя, как внизу разваливается вражеская армия, когда заметил, что Ярослава отошла в сторону. Княжна Засекина двигалась между шатрами командного пункта с целеустремлённостью хищника, почуявшего добычу. Северные Волки следовали за ней — молчаливые, собранные, готовые к любому приказу.

Она искала Шереметьева. Я знал это, даже не спрашивая. Десять лет ненависти и ожидания, и вот наконец вражеская ставка, где убийца её отца должен был находиться рядом со своим союзником.

Ярослава нашла шатёр с ярославскими знамёнами и золотыми кистями на углах. Теперь эти знамёна валялись в грязи, затоптанные сапогами бегущих солдат. Внутри шатра обнаружился только беспорядок — опрокинутый стол, разбросанные карты, походный сундук с выломанным замком.

Пусто.

Я подошёл к ней в тот момент, когда она допрашивала пленного, которого ей приволокли её ребята. Немолодой майор с разбитым лицом и грязным мундиром стоял на коленях перед княжной, а она держала его магией в воздухе, приподняв так, что носки его сапог едва касались земли.

— Где Шереметьев⁈ — голос Ярославы звенел холодной яростью.

Майор заикался, глаза его бегали из стороны в сторону, ища спасения там, где его не было:

— У-ушёл… когда дроны начали падать… забрал личную охрану, человек двадцать… на север, к Ярославлю… сказал, что нужно организовать оборону города…

Ярослава усилием мысли отшвырнула его так, что офицер полетел в грязь, перевернулся и остался лежать, не решаясь подняться. Княжна смотрела на него сверху вниз, и в её глазах я видел чистую незамутнённую ярость.

— Трус, — процедила она сквозь зубы. — Грёбаный трус! Снова сбежал, бросив своих.

Она развернулась и пошла ко мне. Грязь хлюпала под её сапогами, ветер трепал выбившиеся из-под шлема пряди волос, а лицо было таким, словно она только что проиграла сражение, а не выиграла его.

— Ушёл, — бросила она коротко.

Я кивнул, убирая Фимбулвинтер в ножны. Клинок скользнул в кожаное нутро с тихим шелестом, оставив за собой последний завиток морозного тумана.

— Ничего, — произнёс я спокойно. — Догоним. Ведь мы знаем, куда он бежит.

Ярослава посмотрела на меня — долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах читалось столько всего: и благодарность за понимание, и злость на ускользнувшую добычу, и усталость от войны, которая тянулась для неё уже слишком долго. Она ничего не сказала, только тяжело вздохнула и кивнула и отвернулась, глядя на север — туда, где за горизонтом лежал Ярославль.

Вокруг нас разворачивалась картина массовой капитуляции. Костромичи и ярославцы бросали оружие тысячами — винтовки, сабли, пистолеты сыпались на землю непрерывным металлическим дождём. Владимирские солдаты собирали пленных в колонны, разоружали, перевязывали раненых и вели в тыл, где уже работали полевые лазареты. Маги-целители метались между носилками, расходуя резервы на самых тяжёлых.

Никаких расправ. Я отдал чёткий приказ ещё до начала сражения, и мои люди выполняли его неукоснительно.

Проходя мимо группы пленных, я заметил молодого солдата — совсем мальчишку, лет восемнадцати, не больше. Он стоял на коленях с руками за головой, вокруг него — ещё сотня таких же. Грязные лица, пустые глаза, дрожащие от холода и страха руки.

Владимирский сержант, немолодой, с седыми усами и свежим рваным шрамом через всю щёку, собирал оружие в кучу, методично обходя пленных.

— Повезло тебе, парень, — бросил он молодому солдату, забирая у него автомат. — Князь Платонов пленных не казнит. Отсидишь в лагере, пока война не кончится, потом домой отпустят.

Солдат поднял на него пустые глаза:

— Дома меня повесят. За дезертирство. Я бежал, когда этот… дракон…

Голос его сорвался. Я видел, как его плечи затряслись. Сержант пожал плечами с равнодушием человека, повидавшего в жизни много всякого:

— Поверь мне, уже завтра там некому будет вешать. А коли хочешь, оставайся. У нас работы хватает. Руки есть, голова на плечах — сгодишься.

Солдат моргнул, не веря услышанному. В его глазах промелькнуло что-то — искра надежды там, где минуту назад была только пустота.

Я прошёл мимо, не задерживаясь. Таких разговоров сегодня будут сотни. Люди, сломленные войной, потерявшие всё — и получившие шанс начать заново. Не все воспользуются им. Многие вернутся домой, к семьям, к прежней жизни. Это их право. Те, кто останутся, станут частью того, что я строю.

Буйносов нашёл меня через полчаса, когда я осматривал захваченные артиллерийские позиции. Генерал выглядел утомлённым, но довольным, как человек, честно заработавшего свою победу.

— Предварительные итоги, Прохор Игнатьевич, — доложил он. — Около трёх тысяч убитых у противника. Более двух тысяч пленных, считаем до сих пор. Остальные рассеяны или бежали, многих ещё ловят по окрестностям.

Я кивнул, глядя на цифры.

— Наши потери?

— Около шестисот человек убитыми и ранеными. Точнее скажу к вечеру, когда медики закончат сортировку.

— Трофеи?

— Вся техника противника уничтожена или захвачена. Четыре орудия в рабочем состоянии, ещё семь требуют ремонта, остальное в утиль. Боеприпасы, снаряжение, обоз — всё наше.

Буйносов помолчал, потом добавил с мрачным удовлетворением:

— Знамёна обоих княжеств — в грязи под ногами наших солдат. Щербатов, как я слышал, мёртв вашими стараниями.

— А Шереметьев сбежал, — закончил я за него.

Генерал поморщился:

— Да,