Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ
— Сила признана, — безразлично, скороговоркой констатировал церемонимейстер, даже не взглянув на нее, уже отыскивая глазами следующего в списке.
И именно в этот момент главные двери Зала с грохотом распахнулись.
Шёпот сменился гулом настоящего интереса, затем почти благоговейной тишиной. В проёме, отбрасывая длинную тень, стоял он.
Лео Грифон.
Наследник самого могущественного дома Академии. Не легенда из прошлого — живая, настоящая. Тот, о чьих подвигах — ярости в бою и милости к побежденным — слагали истории. Тот, кто уже три года был неоспоримой звездой «Алой Розы». Тот, чей фамильяр, грифон Аргон, был таким же символом мощи, как и он сам.
Он вошёл не торопясь, с непринуждённой уверенностью хозяина. Его чёрные, чуть вьющиеся волосы были небрежно отброшены назад. На нём не было парадных одежд — только простой, идеально сидящий тёмно-бордовый камзол и штаны из мягкой кожи, будто он зашёл с тренировочного поля. Он выглядел старше, взрослее, реальнее всех в этом зале. Его золотистые глаза, холодные и оценивающие, лениво скользнули по собравшимся, заставляя некоторых первокурсников невольно отводить взгляд.
Он кивнул магистрам на возвышении — не поклон, а скорее молчаливое приветствие равных — и прислонился к колонне неподалёку, скрестив руки на груди. Церемония продолжилась, но атмосфера изменилась. Теперь все — и студенты, и магистры — играли на вторых ролях. Пришла главная достопримечательность.
Она поспешно, почти бегом отступила с возвышения, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а пятна света от витражей пляшут у нее перед глазами. Она уже почти добежала до своей спасительной ниши, когда он прошел мимо, не глядя на нее.
И тогда один из магистров — седой лорд Кассиан — что-то тихо сказал Лео. Тот слегка улыбнулся — холодной, отстранённой улыбкой — и легко оттолкнулся от колонны.
— Кажется, новичкам нужно напомнить, к каким высотам следует стремиться, — прозвучал его голос, громкий, уверенный и насмешливый. Он направился к Кристаллу, и толпа расступилась перед ним как по мановению волшебной палочки.
Он не смотрел по сторонам. Не удостоил ее унижение и взглядом. Он просто шагнул к Кристаллу, взял кинжал — и его движение было не церемониальным, а резким, быстрым, почти яростным, словно он хотел поскорее покончить с этим. Лезвие мелькнуло в багровом свете. Его темная, густая, почти черная кровь хлынула на грань обильнее, чем у кого-либо другого, и впиталась в камень с легким шипением.
И мир взорвался.
Не светом — ослепительным, всепоглощающим, яростным пламенем. Алый, кровавый свет ударил в глаза, заставив всех присутствующих ахнуть, отшатнуться и инстинктивно зажмуриться. Он не просто светил — он ревел, выл, пожирал пространство вокруг, отбрасывая на стены и высокий потолок бешеные, пульсирующие, словно живое сердце, багровые тени. В его низком, оглушительном гуле, заполнившем весь зал, слышался частокол барабанов, звон клинков и далекий, первобытный рык незримого зверя.
И в эту единственную секунду, пока всех слепило, Вайолет, прикрыв глаза изможденной рукой, увидела его лицо. Не гордое и торжествующее, а искаженное внезапной, нечеловеческой гримасой. Гримасой абсолютной, всепоглощающей боли и ярости. Его скулы были напряжены до предела, губы оскалены, обнажая сжатые зубы, а в глазах, на миг пойманных ее потрясенным взглядом, плескалась не уверенность, а бездонная, одинокая мука. И первобытный, животный страх перед тем, что жило внутри него.
Поток света погас так же внезапно, как и появился, оставив после себя звон в ушах и фиолетовые пятна перед глазами.
Лео отступил от Кристалла, снова безупречный, холодный и отстраненный, как и подобало принцу и наследнику. Он бросил кинжал на подушку с таким видом, словно это была оружейная ветошь, и сошел с возвышения под громовые, восторженные аплодисменты, которые оглушили зал после шокирующей тишины.
Но Вайолет уже знала. Она чувствовала это каждой клеточкой своего «слабого» дара, каждой каплей своей «бледной» крови, все еще сочащейся из пореза на ладони.
Его сила была проклятием. Его совершенство — самой изощренной ловушкой.
И пока она сжимала окровавленную ладонь платком, тщетно пытаясь остановить дрожь в коленях, она почувствовала нечто новое, щемящее и опасное, подступившее к самому горлу. Не страх. Не унижение.
Непозволительное, предательское, щемящее любопытство.
Она отпрянула в свою нишу, прислонилась спиной к прохладному малахиту виноградной лозы и зажмурилась, стараясь перевести дух. В ушах все еще стоял оглушительный рев и гул аплодисментов, смешавшийся с бешеным стуком ее собственного сердца. Ладонь, сжатая в кулак, пульсировала от боли, и сквозь тонкую ткань платка она чувствовала липкую теплоту собственной крови. Слабая. Бледная. Ничтожная. Слова жгли изнутри больнее, чем лезвие кинжала.
Но сквозь этот шум пробивался другой образ — не насмешливые лица, не бледный свет Кристалла, а его лицо. Искаженное не болью, нет. А абсолютной, всепоглощающей яростью, которая рвалась наружу, грозя разорвать его изнутри. И тот животный, панический страх в золотистых глазах, мелькнувший всего на мгновение, прежде чем в них вновь появилась ледяная маска надменности.
Ее «слабый» дар, ее проклятая эмпатия, которую все в роду Грифонов считали бесполезной, вдруг встрепенулась, как раненый зверь, учуявший кровь. Она не просто видела его боль. Она на миг почувствовала ее — обжигающий вихрь неконтролируемой мощи, одиночество, сдавленное тисками ожиданий, и постоянную, изматывающую борьбу с чем-то темным и диким, что жило под кожей.
«Тише, тише, успокойся», — мысленно прошептала она, сама не понимая, к кому обращается. К нему? К себе? Ее собственная кровь, та самая, «бледная» и «слабая», вдруг отозвалась легкой волной прохлады, плывущей от центра груди к конечностям. Знакомое ощущение, ее личный щит от чужих эмоций. Но сейчас оно казалось другим — не просто защитой, а… ответом. Тихим, едва слышным эхом на тот оглушительный рев.
Она разжала кулак и посмотрела на маленькую, уже подсохшую ранку. Капля крови запеклась темно-рубиновой точкой. И тогда она уловила это — едва уловимый, чистый и холодный аромат белых хризантем, поднимающийся от ее кожи. Он всегда проявлялся, когда она была спокойна. Ее личный, никому не ведомый секрет.
Внезапно она ощутила на себе тяжелый, изучающий взгляд. Не рассеянный и насмешливый, как у других, а сконцентрированный, будто шип кинжала.
Лео Грифон стоял в нескольких шагах от нее, прислонившись плечом к противоположной колонне. Аплодисменты стихли, церемония продолжалась, но он, казалось, выпал из нее. Он не аплодировал, не смотрел на следующую жертву. Его золотистые глаза, все еще хранящие отсвет недавней бури, были прикованы к ней. К ее руке,
