Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik
— Пришёл в себя, — добавил он уже ровнее. — Хотя больше никогда не был прежним.
Я кивнул. Потому что понимал — такие вещи не проходят бесследно. Они просто становятся частью человека. И иногда именно они удерживают его на месте, когда всё остальное уже потеряло смысл.
Никифор замолчал. Тишина на этот раз вышла иной, не просто задумчивой, а тяжёлой, словно в ней оставалось что-то недосказанное, что он не сразу решался выпустить наружу. Он стоял у окна и смотрел в одну точку, не замечая ни меня, ни комнаты, будто перед глазами у него было совсем другое время.
— А может… — начал он глухо, почти неразличимо, и голос его прозвучал так, словно он говорил не со мной, а с собой, — может, лучше бы он тогда уехал.
Я не перебивал.
— Быть может, и жив бы сейчас был, — добавил домовой, и в этих словах не было ни уверенности, ни попытки убедить, только тихая, упрямая тоска, с которой не спорят.
Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирая с него что-то невидимое, и тяжело выдохнул.
— Я ведь его удержал, — продолжил он с тоской. — Сказал, чтобы остался. Чтобы не бросал дом… землю…
Он запнулся, будто слова застряли в горле.
— А может, не имел права, — добавил он почти шёпотом.
В этот момент он показался мне не тем самым строгим и ворчливым хранителем дома, каким я привык его видеть, а просто старым, уставшим существом, которое однажды приняло решение и до сих пор не знает, было ли оно правильным.
Я шагнул было ближе, но остановился.
Никифор тем временем выпрямился, тряхнул головой, будто отгоняя лишние мысли, и наконец посмотрел на меня.
— Хотя… — сказал он уже иначе, мягче. — Если бы старый князь сам того не желал, никто бы его не удержал.
В голосе его появилась теплота. Не показная, а тихая и живая, как воспоминание, к которому возвращаются не раз и не два.
— Он не из тех был, кого можно заставить, — продолжил домовой, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Упрямый был… да и добрый.
Он на мгновение улыбнулся, словно увидел перед собой того самого человека — живого, уверенного, со своей тяжестью и своей силой.
— Остался он не потому, что я его уговорил, — добавил Никифор. — А потому что сам так решил.
Он отвёл взгляд, но теперь уже не прятался от воспоминаний, а будто бережно держал их.
— И правильно сделал, — тихо произнёс он. — Иначе это уже был бы не он.
В этих словах звучала та самая простая правда, с которой не спорят, потому что она не требует доказательств. И в этой правде было куда больше света, чем в его прежней тоске.
— После этих испытаний он снова занимался делами? — спросил я.
Никифор печально кивнул:
— Конечно. Чего у вашей породы не отнять, так это упрямства.
Он покосился на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто почти укоризненное.
— Вы тоже такой, — добавил он. — Упёртый.
Я пожал плечами, принимая это без споров.
— Что выросло — то выросло, — ответил я с лёгкой усмешкой, не пытаясь ни оправдаться, ни возразить.
Никифор поджал губы. Он отвернулся от меня и снова уставился куда-то поверх верхушек деревьев, будто там, вдали, было проще собрать мысли и не смотреть в лицо тому, что его тревожило.
— Вот этого я и опасаюсь, — произнёс он после короткой паузы.
Голос его стал тише, но от этого не менее серьёзным.
— Мне ужасно не хочется, чтобы и вы попали под это колесо.
Я молчал. Потому что впервые за всё время разговора в его тоне прозвучало не ворчание, не привычная строгость и даже не воспоминание, а самая настоящая забота. И от этого стало немного не по себе. Потому что забота Никифора стоила дорого.
— Чего ты опасаешься? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без нажима, хотя в груди уже зародилось то самое неприятное чувство, которое появляется, когда ответ заранее кажется тяжёлым.
Никифор не сразу повернулся ко мне. Он ещё несколько мгновений смотрел в сторону леса, будто там, за верхушками деревьев, пряталось всё то, о чём он собирался говорить, и только потом заговорил.
— Старый князь на моих глазах угасал, — произнёс он, и голос его дрогнул, едва заметно, но от этого не менее ощутимо.
Он вздохнул, тяжело и протяжно, словно с этим выдохом выходила из него часть той давней боли, которую он так и не смог отпустить.
— Постепенно, не сразу, — продолжил он, — но он стал осторожнее.
Домовой чуть повернул голову, и я увидел, как в его взгляде мелькнула тьма.
— Перестал смело бросаться делать задуманное, — добавил он, и в этих словах прозвучала не только констатация, но и сожаление о том, что было утрачено. — Принялся всё перепроверять и сомневаться.
Он невольно усмехнулся, но усмешка вышла безрадостной.
— Иногда менял решения, — сказал он, — чтобы потом вернуться к первоначальному.
Никифор покачал головой.
— Он стал неуверенным в себе.
Я нахмурился.
— Из-за болезни? — спросил я, вспоминая его слова о княгине и той чёрной тоске, которая коснулась их обоих.
Домовой тут же покачал головой.
— Из-за опыта, — поправил он меня.
Он произнёс это слово с таким выражением, будто сам не любил его за то, что за ним стояло.
— Уж больно горьким был у него этот самый опыт, — добавил он тише.
Он снова отвернулся к окну, но на этот раз не прятался, а словно искал там подтверждение своим словам.
— Князь потерял много всего в Северске, — продолжил он медленно. — Не только людей…
Он не стал перечислять. И, возможно, это было к лучшему.
— Но продолжал любить этот край всей душой, — закончил он.
В голосе его прозвучала тихая, упрямая уверенность. Та самая, которая не нуждается в доказательствах. Я молча кивнул. Потому что понимал — именно в этом и заключалась главная беда: иногда любовь к месту удерживает человека там, где разум давно советует уйти. И именно эта любовь не даёт ему отступить, даже когда цена становится слишком высокой.
Глава 11
Скрытые тайны
— А что в итоге заставило его снова взяться за дела княжества? — спросил я, внимательно наблюдая за домовым.
Никифор задумался. Провёл ладонью по отполированному подоконнику, словно смахивая с него несуществующие пылинки. Свет из окна падал на него, выхватывая из полумрака глубокие морщины и усталые, словно запавшие глаза.
— Время, — произнес он после паузы. — Время и понимание, что если не он, то кто?
Домовой повернулся ко мне, и в
