Мастер архивов. Том 2 - Тим Волков
Голос у неё изменился — стал глубже, ниже, в нём появились вибрации, от которых у меня заныли зубы. Слова были незнакомые — не русские, не церковнославянские, вообще ни на что не похожие.
У дверей стоял Петрович, прислонившись к косяку, курил. Руки не дрожали. Лицо — обычное, будничное, будто он не из-под развалин только что вытащил полумёртвого парня, а пришёл на посиделки.
— Петрович, — окликнула его Рудольфовна, вытирая пот со лба. — Подойди. Поджечь надо.
Она протянула ему пучок сухой травы. Староста переложил папиросу в левую руку, правой взял траву, чиркнул зажигалкой. Сухие стебли вспыхнули ровным, бездымным пламенем.
— Держи, — он вернул пучок старухе и снова прислонился к косяку, затягиваясь папиросой.
Рудольфовна принялась окуривать меня дымом, но я краем глаза следил за Петровичем. Он смотрел на всё происходящее с интересом — спокойным, оценивающим, будто знал, что сейчас увидит. Ни тени удивления, когда старуха чертила руны. Ни страха, когда свечи гасли сами собой. Только лёгкое прищуривание, когда чёрные нити попытались вырваться из моей груди.
— Сильная у тебя магия, Рудольфовна, — сказал он, стряхивая пепел на пол. — Я и не знал, что ты так можешь.
— Много ты обо мне знаешь, — огрызнулась старуха, но в голосе её не было злости — только усталость. — Пятьдесят лет рядом живём, а ты имени не знаешь. Все Рудольфовной называешь.
— Дык я же… так ведь, это самое… — Петрович потупил взор.
Рудольфовна махнула рукой — мол, не мешай. Обошла меня, закончила окуривание, бросила траву в печь.
— И что, поможет? — тихо спросила старосту Катя.
— Пока не знаю, — Петрович глубоко затянулся, выпустил дым к потолку. — Посмотрим.
Он докурил, аккуратно затушил окурок и вышел в сени.
— Пойду воды принесу, — донеслось оттуда. — Ему пить надо будет, когда очухается.
Рудольфовна посмотрела ему вслед и покачала головой.
— Старый пень, — сказала она тихо.
И начала вновь читать молитвы. Жуткие каркающие слова и звуки наполнили комнату.
Я почувствовал, как внутри меня что-то дёрнулось. Та самая чёрная магия, впитавшаяся в кости, сжалась, будто ей стало больно. Но не ушла. Только затаилась глубже.
Рудольфовна нахмурилась. Повторила снова — громче, резче, вкладывая в слова всю силу. Нож полоснул воздух перед моим лицом, и мне показалось, что на миг я увидел, как из груди вырываются чёрные нити, тянутся к старухе, но не могут оторваться.
— Не поддаётся, — прошептала она. — Вцепилась в самое нутро.
Она опустила руки. Свечи в круге погасли все разом, будто их задуло невидимым ветром. Рудольфовна покачнулась, оперлась о стол.
— Не могу, — сказала она устало. — Не выходит. Слишком глубоко. Слишком сильно. Он не просто коснулся той стороны — он впустил её в себя. Добровольно. В ярости. Теперь это часть его.
— То есть… он умрёт? — одними губами прошептала Катя.
— Не знаю, — честно ответила Рудольфовна. — Может, выживет. Может, нет. Это не моя магия, не моя сила. Тут нужно что-то другое.
— Что же делать?
Повисла гнетущая тишина. На Катин вопрос ответа так и не последовало.
* * *
Я лежал на лавке, чувствуя, как чёрная магия растекается по телу, тяжёлая, как ртуть, и горячая, как расплавленный металл. Катя держала меня за руку, Рудольфовна хлопотала у печи, Петрович курил в сенях.
И вдруг — тёплое, шершавое прикосновение к щеке.
— Не дёргайся, — раздался тихий, едва слышный шёпот прямо в ухо. — Слушай меня.
Арчи. Он улёгся рядом, прижавшись к моей голове, и делал вид, что вылизывает мне волосы — обычный кот, ухаживающий за хозяином.
— Только ты сам можешь себе помочь, — прошептал он, едва шевеля губами. — Понимаешь? Не Рудольфовна, не эликсир, не я. Ты. Потому что эта сила — она теперь твоя. Ты её поглотил. Ты её выпил. Значит, ты можешь ей управлять.
— Как? — прошептал я одними губами.
— Направь её обратно. В себя. В свой дар. Сейчас она просто лежит внутри мёртвым грузом, отравляет тебя. Но если ты заставишь её работать — она станет топливом. Усилит твой дар. Сделает тебя сильнее. Сожги ее как горючее.
— Я… я не умею, — выдохнул я.
— А ты думал, легко? — в кошачьем шёпоте послышалась усмешка. — Пробуй. Иначе…
Он не договорил, но стало понятно и так что будет в противном случае.
Я закрыл глаза.
Внутри меня сейчас была не просто пустота — там бурлил целый океан чужой, чёрной, некротической силы, которую я выпил из стражей. Она не желала подчиняться мне. Она хотела жить своей жизнью, переварить меня, сделать своим вместилищем.
— Ну нет, — прошептал я. — Я здесь хозяин.
Я позвал свой дар. Пустота отозвалась неохотно — она была залита этой чёрной жижей, словно мазутом, захлёбывалась в ней. Но я толкал, звал, требовал.
Проснись.
Ничего.
ПРОСНИСЬ!
И тогда я сделал то, что казалось безумием. Вместо того чтобы пытаться вытолкнуть чёрную силу наружу, я направил её — всю, до капли — прямо в сердце своей пустоты.
Боль ударила такая, что я задохнулся.
Тело выгнулось, затрещали кости. Мир взорвался чёрным и красным. Я чувствовал, как каждая клетка кричит, как рвутся жилы, как плавится костный мозг. Чёрная сила врезалась в пустоту, и они начали драться — насмерть, без правил, без пощады.
Кажется, я закричал, потому что ко мне подскочила Катя. Засуетилась Рудольфовна, но её голос потонул в грохоте моей крови. Волна красной боли захлестнула меня с головой, не давая вздохнуть. Я захрипел, поняв вдруг, что едва ли справлюсь с таким потоком и все уже предрешено…
А потом — тишина.
Чёрная сила перестала сопротивляться. Она потекла в пустоту, наполняя её, становясь ею. Пустота расширялась, росла, вбирала в себя эту тьму — и не умирала, а крепла. Становилась больше. Глубже. Сильнее.
Я почувствовал, как по телу разливается жар.
Получилось?
Я открыл глаза — и успел увидеть встревоженное лицо Кати, усатую морду Арчи и тёмный потолок избы.
А потом темнота накрыла меня с головой. Я потерял сознание.
* * *
Больничная палата была небольшой, но чистой. Единственное окно выходило во внутренний двор, за ним серело утреннее небо. Архимаг вошёл в палату и бесшумно прикрыл за собой дверь
На койке, укрытый тонким одеялом, лежал человек.
Зарен медленно
