Начерно - Е.Л. Зенгрим
– Ты умница, Грам Аннешволь! – мурлычу я. – Годами лелеял мясцо, чтоб оно растаяло в пасти Нечистого!
Но он не понимает моих слов, для него они лишь бессвязный утробный рокот. Граму остается только ширить глаза, вглядываясь в зубастую расщелину моих челюстей.
Восславь Хоря, малыш! Ибо он улыбается тебе!..
Вдруг – непр-риятный звон. Град осколков осыпает смолистую шкуру. Приходится ослабить хватку, когда сильный толчок отбрасывает меня на пару саженей назад. Гной, грязь, паскуда! Невеж-ж-жливо!
Паркет усеян стеклянным ломом. Сквозь разбитый потолок сияют ехидные рожи звезд.
– Наконец-то ты здесь, – стонет Аннешволь, растирая шею. – Разберись с ним!
Передо мной фигура в темном балахоне, высокая, худая. Она не кланяется Хорю Ночи, не посыпает голову пеплом… Только кивает блестящим клювастым рылом, привстав на колене. В рукавах балахона посверкивает сталь.
– Нос! – навзрыд бросает Коста. – Это ты!
Я отвечаю раздраженным шипением, припав на четыре лапы. Шерсть встает дыбом, а штаны лопаются на коленях. Нос – дурацкая кличка, как по мне. Все носы дурацкие, покуда их можно откусить!
Оттолкнувшись всеми конечностями, прыгаю вперед. Нос реагирует быстро – уходит в пируэт, точно заправский танцор. Но я пляшу лучше! Уже в воздухе верчусь волчком, да так, что живот походит на белье, скрученное при отжиме. Самыми кончиками пальцев касаюсь балахона. Взрезаю ткань там, где должны быть Носовы ноги…
И не верю своим глазам: когти трещат, встретившись с чем-то металлически твердым. Резкая боль проходит от лапы до плеча. А потом я валюсь на паркет.
Переворачиваюсь на скользких досках. Оставляю на лаке царапины и разбрасываю осколки стекла. Но Нос приземляется мягко: взмахнув черными крыльями рук, ловко принимает атакующую стойку. Серебряный клюв хищно торчит из темноты капюшона.
Еле успеваю отскочить. Нос тормозит в шаге от моей пасти, рубанув воздух крест-накрест – в свете ламп мелькают два узких, что спицы, клинка.
Подлезаю справа. Выбрасываю лапу, оскалившись половинками морды, и Шенна сползает по смолистой шкуре навстречу врагу. Клинч. Лязг стали о сталь. Нос отряхивает руку, но Цепь прочно оплела рукав балахона.
Нос почти успевает отступить, однако ключевое здесь – почти. Я врезаюсь в него мохнатым ядром когтей и зубов раньше, чем второй клинок разрубает пространство у самого уха. От Носа пахнет мускусом и болезнью…
Но, распоров балахон, мои зубы скрежещут по скрытой внутри броне. Когти тоже скользят по стальному корсету – и лишь самую чуточку царапают сухую, жилистую плоть под мышками.
Нос уходит в новый пируэт, силясь сбросить мою тушу, только я цепкий. Я упертый, что голодная вошь. Так просто от меня не избавиться…
Вспышка! В мысли врывается видение. Обнаженная девица в грязной комнатушке. Ее трахают, ее насилуют, прижимая к доскам. Заросший пах мужика бьется о блестящие от пота ягодицы. Золото волос липнет к плоской груди. Нож – горло – море крови. Бульканье, чечетка пяток о пол. Агония.
Моя агония. Перед глазами белеет, когда я лопатками бьюсь о паркет. Но белеет не от удара о пол, а от пожара пониже локтя. Легкие сжимаются от машинального крика…
– Шельма! – кричу я. И с опозданием понимаю, что кричу по-человечески.
Мое лицо уже схлопнулось воедино. Зубы вросли в череп. Смолистая шерсть испуганными червями убралась под кожу, а когти перестали быть такими тяжелыми.
Я чувствую себя иначе, словно в один миг отощал с левой стороны. Локоть жжется, пульсирует, а после него – пустота, лишь что-то длинное и темное плюхается на пол чуть вдалеке, разбрызгивая кровь. Это что-то – моя отрубленная рука. Еще когтистая и мохнатая, она ряжена в рукав кожаной куртки. И корчится на последнем издыхании, сжимая и разжимая пальцы. Я поворачиваюсь на бок. В непонятном порыве хочу дотянуться до обрубка, будто еще не поздно его прирастить. Но ни куцая левая рука, ни здоровая правая не достают.
И в тот же миг немеет щека. Немеет и следом взрывается болью, когда узкий, как жало, клинок пригвождает ее к полу. Я касаюсь соленого металла языком, рычу от злобы. Хватаю лезвие здоровой рукой, чтобы вытянуть, – но оно не поддается.
Теперь я жалкая букашка Бруг. Мертвое насекомое на булавке.
– Блестяще, моя жемчужная… – Боковым зрением я замечаю рыже-золотое пятно. Оно тянется к темно-серебряному силуэту Носа, зарывается в складки балахона. – Вот потому-то я дорожу тобой, милый Носик! – облегченно смеется Аннешволь. – Ах, Вёльва! Радость моя!
Нос по имени Вёльва отвечает кивком клюва и без слов приседает в поклоне.
– Всё кончено?! – Я слышу голос Констансии. Он так близко и так далеко одновременно. – Скажи мне, что он мертв, Грам!
Обезображенное лицо Аннешволя всплывает передо мной. Три влажных разреза на бледной щеке от трех когтей. Его волосы, прежде золотые, липким комом приклеились к шее.
– Нет, Коринн. – Он издает смешок, но тут же сходит на стон. Длинные пальцы касаются кровоточащей раны. – Твой кошмар еще с нами…
Я чувствую, как сокращается моя левая рука, как таборянское тело пытается сомкнуть рваные сосуды, но непослушная кровь толчками хлещет наружу.
– Так добей! – приказывает любимый голос. – Ты видел, на что он способен! Это бес, а не человек!
Граммель Аннешволь изучает меня взглядом. Я представляю, как дроблю его морду, как ломаю хребет о колено, но это лишь мечты. Мышцы слабо подергиваются – и только.
– Как интересно, – шепчет он отстраненно. – Когда я вошел в его психику, всё казалось таким обычным… Поначалу. А потом меня выгнали, точно мышь из амбара.
– Какая тебе разница?! – Голос Косты ножом скользит по сердцу. Щека, рука… Все мои раны – ничто по сравнению с ним. – Сделай так, чтобы он не вернулся, Грам!
– Удивительно, – хмыкает он, качая головой. – В нем совершенно точно обитает сторонняя сущность, но не вытесняет психику с концами. Один дом, два жильца – и хоть бы хны…
– Прикончи его, мать твою! Калека ты или кто?!
– Да-да, конечно. – Он встряхивает головой. – Жаль утратить такой образец, но делать нечего. Однако прежде чем Вёльва похоронит его труп на свалке, стоит оказать «господину Зобриушу» последнюю милость.
– Милость?! – Коста задыхается от возмущения. – Он чуть не убил тебя! А мне… О Двуединый, мои волосы…
– Эх, господин Зобриуш. – Не обращая на нее внимания, Граммель вынимает из-под кафтана что-то блестящее. В глазах у меня плывет, смазывается… Тело будто одеревенело, и только щека и культя еще хранят признаки жизни, отдавая резью. – Какая ирония, а? Ты хотел отнять у меня Коринн… Нет, всё звучит намного забавнее! Ты думал забрать у Калеки Ухо –
