Начерно - Е.Л. Зенгрим
Лихо, ага. Как же люди обожают винить в своих несчастьях мистику и выдуманных тварей… Им так удобно представлять, что зло абсолютно, злое априори и живет лишь злом творимым. Людям выгодно, когда зло неосязаемо, непостижимо, таится в диких чащобах и заваленных штольнях. Так спокойнее жить, так не мучают противоречия. А меж тем корень бед частенько бродит где-то неподалеку – само треклятое человечество.
– Ты загляни глубже, дядька Бруг. Там, у дальней стенки…
Я пристальнее всматриваюсь туда, куда указал Лих. Меж ящиками и клетками, прижавшись к обструганным доскам кузова, шевелятся две больные псины. Так мне кажется сначала. Сослепу я принимаю гладкость их кожи за проплешины, а неказистую кривизну тел – за признак старости или рахита… Но те два существа, которых я посчитал изможденными, обреченными на голодную смерть собаками, на деле люди. Дети, если быть точным.
– Пса крев… Уж совсем не на это я рассчитывал, тупой ты Кишовник!
Пара ребят неопределенного возраста. На вид им лет девять или десять, но худые дети всегда кажутся младше ровесников. Будь им хоть все шестнадцать, попытаться угадать – что ткнуть пальцем в небо. Одно ясно: жизнь их последнее время не баловала. Колени и локти содраны, ногти теряются в канавках засохшей крови, а виски и щеки впали, придавая бледным вспотевшим лицам и впрямь какую-то собачью остроту.
– Эм… вы как?
Никакой реакции. Ни движения под холщовыми накидками.
Наверное, они погодки. Справа девочка, судя по растрепанной русой косичке. У второго заморыша волосы обкорнаны под горшок, а на щеке то ли язва, то ли родимое пятно. Наверное, мальчик. Они и так похожи как две капли воды, но кое-что делает их двумя половинками одного разбитого сосуда: одинаково бессмысленный взгляд мутных глаз. Как будто внутренне дети давно умерли, иссохли заживо, оставив в этом мире лишь пустые оболочки.
Через силу сбросив оцепенение, я пинком обращаюсь к горе-шоферу.
– Это что еще за представление, а?! – рявкаю я. – Может, ты у нас конферансье, а это твоя театральная труппа?
Мужичок сегодня приобрел новую привычку: в беседе со мной закрывать голову руками.
– Не моя! Ничего не знаю! – затравленно мычит он. – Мое дело шагоход водить! Вожу я…
Меня разбирает гнев. Но не от обиды за незнакомых детишек или из-за раздутого чувства справедливости. Обманутые ожидания – вот что огорчает Бруга.
– Заткни пасть! – Пинаю опять, и шофер, опрокинувшись, пальцами влезает в смятое лицо Супони. – Прекрати верещать и отвечай, где моя чертова девка!
– Пусти! – сходит он на захлебывающийся вой. – Я только вожу-у-у!
Бестолковый шоферишко сделался вконец бесполезным. Потрясывает замаранной в крови рукой так, точно она онемела, и хнычет, хнычет… Как же тянет смешать с брусчаткой и его заплаканную рожу!..
– Эй, дядя, оставь его. – Лих оттаскивает меня за плечо. – Ты не видишь – он же совсем башкой потек?.. В таком виде он скорее одержимым станет, чем скажет что-нить путное!
Если так подумать, в чем-то парнишка прав… Этот мужик, может, и пройдоха, каких поискать, но мне ничем не навредил. По правде говоря, он меня даже не бесит. Вернее, бесит, но не он.
Я сам довожу себя до белого каления этим дрянным спектаклем, который для себя же и разыгрываю. Создаю видимость бурного поиска одной женщины среди тысячи тысяч других. Бросаю свое тело в двери и переулки. Заставляю мышцы двигать кости и раз за разом прихожу в это Пра забытое место, этот Кишовник.
Я как истощенный паломник, что залпом выпивает целый бурдюк воды. В пустом желудке становится тяжело, и голод уходит. В короткой перспективе этот милый самообман работает, мозг по наивности купится на твою уловку и решит, что ты сыт. В короткой перспективе ты почувствуешь облегчение. Но в долгой – ты умрешь.
– И что ты предлагаешь, дружище? Отпустить дурачка?
– Плюнь на него! – ширит глаза Лих, как бы удивляясь нелепости моего вопроса. – Ему и так не жить. Его начальство порешает только за то, что он нам двери отпер, сам же слышал. Но ты его все-таки придержи, пока я там не закончу. Я быстро!
Тут наступает моя очередь хватать Лиха за плечо.
– Стой, что ты там быстро закончишь?
Тот непонимающе морщит лоб.
– Как что? Нельзя же этих ребят в конуре на колесах бросать. Да и все эти шерстяные… Пусти меня, курва! Надо их вызволить, пока никто на шум не сбежался!
– Мы не будем этого делать, парень. – Я сжимаю его плечо крепче.
– Ты смеешься типа?! – взрывается Лих, пытаясь выдернуть руку. – Сейчас вообще не до шуток!
– Ни черта мне не смешно, – понижаю голос так, чтобы он походил на глухой рокот бальзамника. – Вся эта ситуация… просто ошибка.
Трущобы больших городов – что осиные гнезда. Маленькая пакость – брошенная шишка или, скажем, убитый шныра – прокатит, затеряется в общем гуде. Но стань смелее, развороши его палкой – и сможешь только мечтать о том, чтобы завтра прийти сюда снова.
Мои дела в Кишовнике еще не окончены. А значит, ворошить его нельзя.
– Ошибка, дядя?! Да это настоящая удача, что мы нашли этих ребят! Каковы шансы, что им помог бы кто-то еще, не наткнись ты на этого торчка? Это же Кишовник! Здесь через чужие беды просто перешагивают, будто то бараньи кучи!
– Наткнувшись на этого торчка, мы только глубже увязли в собственной куче. У нас и без того врагов больше, чем блох на всех этих половиках. – Я киваю в сторону кузова. Оттуда раздается всё та же деловитая возня, не взбудораженная ни открытыми дверьми, ни нашей словесной перепалкой. – А ты собрался посадить нам на хвост новых приятелей?
– Это ты увяз в куче, дядя! – Лих вырывает плечо из моей хватки и тут же контратакует: тыкает указательным пальцем в куртку. – И это ты сам, а не кто-то из цеха нажил себе врагов! Целую прорву нажил, курва! И после этого смеешь запрещать мне нажить парочку своих?
Я еле успеваю смахнуть его нахальный палец, пока на нем не сомкнулся шнурованный рот куртки.
– Парочку? – Я сплевываю наземь, сжав кулаки. – Парочку, ты думаешь?! Да ты даже не знаешь, кому переходишь дорогу, мозгляк желторотый!
– А ты типа знаешь? – Он сужает глаза, чтобы тут же зыркнуть на обезображенный труп у моих ног. – И знал каждый раз, кто стоит за всякой твоей жертвой? Сомневаюсь, дядя. Зато вот я кое-что знаю наверняка. Например, почему ты вдруг сделался таким, курва, осторожным.
– И почему
