Великий реформатор - Денис Старый
Я всерьез считаю, что педагог лишь тогда качественно выполнил свою работу и вложил душу в ученика, когда этот ученик искренне ему благодарен. Когда он и через год после окончания обучения, и через десять лет помнит твое имя и твои уроки. Почему-то мне кажется, что мой Петр — именно из таких.
— Так, садись, — махнул рукой государь.
В этом я его послушался и опустился на скрипучий стул напротив. Сам же Петр вскочил и стал лихорадочно, с нарастающим раздражением копаться в горах бумаг и папок на своем столе. Брови его снова сошлись на переносице, он явно начинал терять терпение, не находя нужного.
А я смотрел на этот канцелярский хаос и думал: как же приучить монарха к элементарному порядку в бумагах? Честно говоря, если человек от природы небрежен в документации, привить ему обратное — задача поистине титаническая. Любой аудитор вам это подтвердит.
— Ваше величество, я же перед отъездом сделал номенклатуру дел, — мягко заметил я. — Каждая папка была под своим номером, а опись того, где и что искать, лежала у тебя прямо по центру стола. Сие небрежение к документам не красит русского государя. Порядок в бумагах — есть порядок в государстве.
— Поговори еще мне тут, Егор Иванович! Гнев мой не сошел еще, палкой хребет попотчевать могу! — пробурчал Петр, не отрываясь от поисков.
— Так и я думаю о наказании тебя, государь, что урок мой не усвоил, — сказал я и ждал ответ. Вот только Петр с маниакальной настойчивостью рылся в ворохе бумаг и папок.
Но уже через секунду торжествующая улыбка коснулась его губ. Нашел. Ту самую пухлую папку в кожаном переплете, которую я оставил ему перед отъездом.
— Вот! «О преобразовании Державы», кое ты на рассмотрение давал, и коему даже Матвеев удивился, но за которое так горячо ратовал! Что поразило меня несказанно, ибо писанное тобой — есть конец боярству! — Петр Алексеевич с грохотом уронил тяжелую папку на столешницу. Пыль взвилась в лучах зимнего солнца. — Ты же сам нынче боярин?
— Вот и цени, государь, что от своего отказываюсь, да все для пущей славы державы и тебя, — сказал я.
— Ну да… Так-то оно и видится. Подписал я сие дело, — царь навис над столом, буравя меня потяжелевшим взглядом. — Но как подписал, так вмиг могу и лист тот порвать. Объясняй мне сызнова, Егор Иванович. Ибо закрались лютые сомнения в голову мою. Как это — Русь без боярской думы оставить?
Я неторопливо пододвинул к себе кожаную папку, провел ладонью по тисненому переплету. Внутри лежал не просто текст. Внутри лежал чертеж новой Империи. Той самой, которую Петр в моей истории строил мучительно, через кровь, бунты и катастрофические ошибки, учась на ходу. Я же предлагал ему готовую, выверенную аудиторским цинизмом схему.
— Сомнения — удел мыслящих, государь, — спокойно начал я, откидываясь на спинку стула. — А что до Матвеева… Тебя удивляет, почему старый боярин согласился собственноручно пустить под нож власть Боярской думы?
— Зело удивляет! — рявкнул Петр, скрестив руки на груди. — Они ж за свои привилегии, за местничество свое вцепились так, что клещами не оторвешь! Чуть что — «так деды наши сидели, так отцы постановили»! А тут Андрей Артамонович сам бумагу подписывает, где черным по белому: родовитость — в яму, чины давать по выслуге да по уму. С чего бы старому лису так под свой же корень рубить?
— С того, Петр Алексеевич, что Андрей Матвеев — человек не только старого корня, но и великого государственного ума, — я подался вперед, понизив голос. — Он прекрасно видит то же, что вижу я. И то, что должен увидеть ты. Боярская дума — это ржавый, гнилой механизм телеги, на которой мы пытаемся обогнать английские и голландские мануфактурные фрегаты. Телега развалится. А Матвеев… Матвеев предпочитает стать первым министром, канцлером в твоем новом, могучем государстве, нежели остаться последним почетным боярином на пепелище старой Руси. Он выбирает власть насущную, а не власть по праву рождения.
Петр хмыкнул, задумчиво почесывая подбородок. Это объяснение легко ложилось на его собственное, интуитивное понимание человеческой природы.
— Допустим, — кивнул царь, усаживаясь обратно. — Бояр в шею. А вместо них кого? Ты тут понаписал… Сенат. Фискалы. Черт ногу сломит в твоих иноземных словах! У нас Приказы испокон веку работают. Посольский приказ, Пушкарский, Разрядный… Чем они тебе не угодили, ревизор ты мой неугомонный?
Я вздохнул. Объяснить человеку конца семнадцатого века основы эффективного государственного менеджмента и бюрократической оптимизации было сродни попытке научить медведя высшей математике. Но этот «медведь» был гениален от природы.
Я взял со стола чистый лист толстой голландской бумаги, макнул гусиное перо в чернильницу.
— Смотри сюда, мин херц, — я нарисовал на листе большой бесформенный круг. — Вот твое государство. А вот твои Приказы.
Я начал хаотично рисовать внутри круга пересекающиеся овалы. — У тебя сейчас больше сорока Приказов. И каждый из них — это государство в государстве. Пушкарский приказ сам собирает подати со своих земель, сам судит своих людей, сам закупает медь. Поместный приказ делает то же самое со своими. Разбойный приказ лезет в дела Стрелецкого. Никто не знает, сколько в казне денег в единый момент времени! Потому что у каждого Приказа своя кубышка.
Я поднял взгляд на Петра. Он смотрел на лист не мигая.
— Если ты захочешь завтра начать большую войну, Петр Алексеевич, и спросишь: «А сколько у нас пушек, сухарей и денег?», твои дьяки будут считать полгода. И в итоге соврут. Потому что в этой мутной воде Приказов воруют так, что тебе и во сне не снилось. Воруют на закупках сукна, воруют на недовесе пороха, воруют на мертвых душах в полках.
— И что ты предлагаешь? — голос Петра стал тихим, рычащим. Он ненавидел казнокрадов до зубного скрежета, и мои слова били в самую больную точку.
— Разделение, — глаза Петра загорелись азартом хищника, почуявшего добычу. — Чтобы воровать сложнее было. Чтобы один собирал, а другой тратил.
Петр откинулся в кресле, глядя в потолок, на котором плясали отсветы от изразцовой печи. Он молчал долго, переваривая услышанное. Я не торопил его.
