Великий реформатор - Денис Старый
Сверху полетели шипящие фитилями шары.
— Бах! Бах! Бах! — множественность разрывов сеяли хаос внизу стен.
Гренады рвали шведов на кусках прямо на лестницах и под стенами. Но паника брала свое. Далеко не все русские новобранцы умели совладать со страхом. Дрожащие руки роняли гранаты с перетлевшими фитилями прямо под ноги своим же. Несколько страшных взрывов грохнули прямо на стене, разметав защитников в кровавые клочья.
Тогда в ход пошло то, что веками спасало осажденных. Вниз полетели тяжелые валуны и котлы с кипятком. Сверху сорвали крепежи, и по склонам, ломая кости и сминая ряды атакующих, с жутким грохотом покатились десятки массивных бревен.
«Не всегда нужно слепо отрицать старое, принимая во внимание новое», — мелькнула в голове Гордона почти философская мысль, когда он увидел, как одно бревно смело с вала целый десяток шведских гренадеров.
Но самый страшный бой закипел там, где каменная стена была разобрана. На земляных укреплениях, в узком горлышке бреши, столкнулись две массы людей. Началась первобытная, лютая резня.
Шведы давили числом, но узость пролома играла против них. Здесь, в тесноте, русский штык доказал свое абсолютное превосходство. Новобранцы Гордона, ощетинившись сталью, не давали врагу пустить в ход тяжелые тесаки и мушкетные приклады. Те, у кого были заряжены пистолеты, били в упор, пробивая кирасы и лица. Русские, пусть и говорящие пока на иноземных языках, но уже сражавшиеся за Россию, держались.
Гордон — профессионал до мозга костей, видел: его бойцы — не двужильные. У них не было той чудовищной выносливости и физической мощи, которой славились ветераны-преображенцы, способные рубиться часами напролет. Силы защитников таяли с каждой минутой. Брешь вот-вот должна была прорваться под тяжестью шведских тел.
И вдруг сквозь лязг стали, крики умирающих и разрывы гранат прорвался новый звук:
— Хрясь! Хрясь! Хрясь!
Глухие, резкие, хлесткие хлопки. Совсем не похожие на треск обычных гладкоствольных фузей. Это заговорили русские штуцеры. Чамберс успел.
Гордон, пошатываясь, поднялся с колен. Половину его лица заливала густая, горячая кровь — огромная щепа снесла кусок кожи на лбу, обнажив кость, и чудом не выбила глаз. Но боли не было. Был только ледяной, расчетливый гнев. Тяжело ступая коваными сапогами, генерал-лейтенант направился к самому краю кровавой бойни.
Он посмотрел вниз, в гущу шведских порядков. Туда, где сверкали золотым шитьем мундиры офицеров, гнавших своих солдат на убой.
— Офицеры! — закричал Гордон жутким, булькающим от крови голосом. Он сам не узнавал себя. Еще вчера этот приказ застрял бы у него в горле. Стрелять по дворянам, по командирам, пока они не ввязались в рукопашную — это нарушение всех писаных и неписаных правил ведения европейской войны. Это бесчестье.
Но старый, благородный европеец Патрик Гордон умер секунду назад, когда щепа разбила ему лицо.
— Штуцерники! Бить по офицерам! Убивайте командиров! — прорычал он.
В этот миг к нему пришло абсолютное, кристально чистое понимание: война — это не рыцарский турнир, где соревнуются в чести и достоинстве. Война — это соревнование в убийстве. И победит тот, кто убьет быстрее, безжалостнее и эффективнее.
На стенах грянули новые залпы. Штуцерники Гордона стреляли. Возможно, не так слаженно, не так идеально метко, как это сделали бы хладнокровные преображенцы, но с нарезными стволами они творили то, чего не смог бы сейчас сделать ни один наемник в мире. Если он только не русский. Тяжелые свинцовые пули, закрученные в стволах, с визгом прошивали пространство.
Один за другим, картинно взмахивая руками, начали падать в грязь блестящие шведские офицеры. Система ломалась. Ужас, лишенный управления, начал расползаться по шведским колоннам.
А в это время, стараясь ничем не выдать волнения, хотя поджилки предательски тряслись от адреналина, Иван Иванович Чамберс со своей пушкарской командой творил невозможное. Срывая ногти в кровь, в срочном порядке они водружали тяжелый, отливающий бронзой ствол новейшего «единорога» на чужой, старый лафет.
В тесноте разбитого земляного редута защитникам удалось невероятное. Они не просто оттеснили шведов, ворвавшихся в брешь, — они устроили им настоящую бойню. И здесь сыграл свою роль неожиданный козырь, о котором враг не мог и помыслить.
Опыт и богатые трофеи недавних Австрийского и Крымского походов привели к тому, что теперь пистолет можно было встретить за кушаком даже у простого русского солдата. Для регулярных европейских армий это было немыслимо, шведам такое даже в голову не приходило. Но здесь, в кровавой рукопашной давке, где не было места для замаха длинным мушкетом или пикой, выхваченные тяжелые пистолеты, бьющие в упор, пробивая кирасы насквозь, решили исход схватки. Вражеский авангард был уничтожен.
Понеся чудовищные потери, шведы откатились назад. Они отступили шагов на двести от стен — на то расстояние, где, как диктовали уставы, гладкоствольные ружья и остатки картечи были уже не страшны. Сбившись в плотную синюю массу, они тяжело дышали. Офицеры, размахивая шпагами, отдавали хриплые приказы, пытаясь перегруппировать строй, сформировать новые колонны и ударить в разлом уже с двух сторон одновременно.
— На валы! Раздать оружие! — хрипел Гордон.
Внизу еще оставалось около сотни нерозданных нарезных штуцеров. Пятеро расторопных подручных Чамберса, задыхаясь от тяжести, волокли ящики наверх, всовывая оружие и пули в руки самым метким стрелкам из полка Гордона. С каждой минутой тех, кто мог достать врага издали, становилось все больше. Эх, если бы эти стволы оказались у них на позициях с самого начала!
Но и того, что было, хватило, чтобы сломать вражескую тактику. Штуцерники открыли прицельный огонь по скоплению шведов. Тяжелые пули с визгом врывались в плотную толпу, безжалостно выбивая офицеров и сержантов. Уверенные в своей безопасности шведы не понимали, откуда прилетает смерть. Русские стрелки попросту не давали им возможности перевести дух и организовать солдат для новой атаки.
— Готово! — истошно проорал Чамберс, перекрывая треск штуцеров.
Гордон медленно повернул голову. Он посмотрел на пушку, тяжело покачал головой, сильно сомневаясь, что ствол был основательно и правильно закреплен на этом рассохшемся лафете. Конструкцию могло просто разорвать на куски при выстреле. Но выбора не оставалось.
Генерал попытался сцепить зубы, но разбитая челюсть отозвалась вспышкой ослепляющей боли. Густая кровь непрерывным потоком катилась по лицу, заливая глаза и заполняя пространство внутри стальной кирасы теплой, липкой лужей.
— Пали! — прорычал командующий.
Специально изготовленная для «единорогов» тяжелая картечь уже плотно легла в новаторскую коническую камору. Чамберс не доверил выстрел никому из
