Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской - Михаил Борисович Пиотровский

Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 100

подмостках вагона. Ехали трое суток. Несмотря на большой запас воды, она на вторые сутки стала иссякать. Кипятка на станции почти не было, а если был – то на 2500 ребят эшелона 80 литров. Каждая кружка воды бралась с боем. Нам пришлось ввести норму: все частные запасы воды были конфискованы для ясельных и младших. Когда мы подъезжали к “Красному Профинтерну”, увидели сотни крестьянских подвод, ожидающих нас. Начали высаживаться из вагонов. За ребятами прислали 100 подвод, и в 12 часов дня 9 июля, в знойный день, при температуре свыше 40 градусов мы тронулись к деревне. Всё население деревни – нарядно одетые люди с цветами в руках – со слезами на глазах встречали нас перед правлением колхоза. Колхозники снимали ребят с подвод, на руках несли их в избы, усаживали за столы. Обед был заранее приготовлен, всё очень вкусно. Затем нам сказали, что уже затоплено несколько бань. Женщины забрали детей, перемыли их всех и принесли в избы чистыми, завёрнутыми в одеяла».

Осенью пришлось с детьми ехать дальше – немец подступал. Поехали на восток, разместились на станции Ляды Верхне-Городковского района Молотовской области. Сохранилось письмо Е. М. Ефимовой Милице Матье:

«Дорогая Милица Эдвиновна!

Вот мы и добрались до места назначения, где будем зимовать. Дорога была длинная и трудная, и самое тяжёлое было то, что наши дети почти все переболели корью. Путешествие продолжалось 38 дней. Несколько детей умерли, несколько детей в больнице в Молотове. В нашем изоляторе тоже лежат несколько детей. Дара Васильева очень плохо выглядит после кори… Целый день ходили по больницам, навещали своих. Будем добиваться улучшения питания для ребят. Конечно, все сильно похудели и ослабли после болезни. Будем делать всё возможное, чтобы детей спасти и укрепить».

Удалось и спасти, и сохранить детей. Не так давно в дар Эрмитажу прислали письма детей тех лет – 16 писем, 16 историй о жизни, о надеждах, о воспоминаниях счастливых дней. Дети писали родителям в Ленинград, старались писать о хорошем, не расстраивать близких. В этой детской заботе много мужества и стойкости, сострадания. На каждом письме есть штамп – «Просмотрено военной цензурой», но нет ни одной вычеркнутой строчки. Написаны письма на тетрадных листках в линейку: с одной стороны – детское письмо, а с другой – несколько слов учителя. Трогательно читать эти письма: открывается многое, о чём, может быть, не задумывались, не очень обращали внимание – детский взгляд на войну и на жизнь во время войны. Нужно ли нам сейчас знать о тех чувствах, о страхах, надеждах, которые испытывали дети войны?

Кольцо блокады сомкнулось. Третий эшелон, подготовленный к эвакуации, уйти не успел – сокровища вернулись в Эрмитаж. Их надо было надёжно спрятать. К сожалению, обнаружились и потери – исчез шедевр Антониса Ван Дейка «Святой Себастьян». Искали долго, тщательно, всё проверили и перепроверили – не нашли. До сих пор не знаем, куда исчез «Себастьян», кто посмел помочь ему исчезнуть – мучительная тайна. Но, надеюсь, когда-нибудь… всё тайное рано или поздно станет явным.

События не радовали – в городе становилось тревожно.

Ольга Берггольц записала в дневнике:

«Без четверти девять, скоро прилетят немцы. О, как ужасно, Бог мой, как ужасно! Я не могу отделаться от сосущего, физического чувства страха. Какое унизительное чувство. Я чувствую, что что-то во мне умирает».

Дмитрий Шостакович:

«До этих дней я знал лишь мирный труд. Сейчас же я готов взять в руки оружие! Я знаю, что фашизм и конец культуры, конец цивилизации – однозначны. Я знаю, что спасти человечество можно только сражаясь».

Единственное, что можно противопоставить варварству, жестокости, отчаянию – это духовное сопротивление. Культура – единственное средство, которое помогает сохранить силы и человеческий облик в самые жестокие времена. Культура укрепляет силы души и не позволяет им расчеловечиваться.

Город был окружён со всех сторон немецкими войсками. Блокада наступила внезапно, и город не был готов – не было запасов ни продовольствия, ни топлива. Почти три миллиона людей оказались в страшной ловушке. В дневниках того времени люди писали: «Дожить бы до травки»; «Как тяжело, как страшно жить»; «Кому верить?!». Отчаяние, растерянность, ужас подступали к городу.

В Эрмитаже началась будничная жизнь. Орбели принял верное решение: спокойно работать, как прежде, только ещё строже. Борис Борисович Пиотровский вспоминал:

«Работы было очень много – надо надёжно укрыть оставшиеся экспонаты, приспособить все залы и помещения к военной обстановке. На стёкла многочисленных окон наклеивали полоски бумаги крест-накрест для того, чтобы при ударе взрывной волны стёкла не рассыпались мелкими осколками. Самая большая работа – подготовить бомбоубежище в подвалах, их надо приспособить для жилья: привезти и расставить кровати, заложить окна, подготовить канализацию. Очень много рутинных, нудных, но необходимых действий. Как ни странно, но ежедневный, самый обыкновенный для самых обыкновенных нужд труд каким-то образом возвращал людям относительное спокойствие, приводил нервы в норму, отвлекал от страшных мыслей. Срабатывал простой закон: чем больше ты занят, тем меньше тревожишься. Главное – добиться, чтобы война не нарушила привычный распорядок работы. Строжайшая дисциплина помогала выживать: жёстко наказывали даже за самые незначительные нарушения, а если человек опаздывал на работу, или уклонялся, или не выполнял поручения в положенный срок, или халтурил, не дай Бог, принимались строжайшие меры вплоть до увольнения. Но даже выговор в военное время получать было небезопасно».

Конечно, многих людей такие меры раздражали, возмущали, но время показало – иногда беспощадность и жёсткость бывают во благо.

Руководитель должен, безусловно, считаться с обстоятельствами, входить в положение других людей, уметь сочувствовать, но он должен уметь и держать порядок. Какой ценой? Оправданна ли чрезмерная строгость? Иногда – безусловно да, а иногда – безусловно нет. Где грань? Как не нарушить равновесие? Трудный вопрос, ответ – ещё труднее. Руководитель – тот, кто отвечает, и прежде всего – за неудачи, поражения, потери, как физические, так и нравственные, душевные.

Люди приняли решение Орбели и, может быть, посчитали его справедливым. Я иногда задаюсь вопросом: как бы я поступил? Жёсткие меры… спасали от равнодушия. Во время блокады чувство полной опустошённости, полной эмоциональной немоты овладевало людьми и, как ни странно, строгий порядок каким-то удивительным образом мешал равнодушию и оцепенению.

Пустые рамы – необычное, но мудрое распоряжение Орбели: все рамы уехавших картин оставить на месте – всё должно быть, как и было. Это решение, которое тогда многие воспринимали скептически, на самом деле упростило процедуру возвращения: из эвакуации картины вернулись на прежние места. Всего 18 дней потребовалось, чтобы восстановить экспозиции. Рамы не сняты – значит, они просто ждут своих хозяев, а хозяева верят, что они вернутся, потому что их ждут. Согласитесь: таинственность некоторых примет изящна и настраивает на оптимистичное восприятие действительности.

Павел Филиппович Губчевский говорил, что пустые рамы напоминают глаза, которые вглядывались в пустоту, бездну, а бездна вглядывалась в нас. Он провёл несколько экскурсий: рассказывал о картинах, которые покинули свои рамы, подробно рассказывал о сюжетах, художниках, о судьбах шедевров. Губчевский провёл экскурсию для солдат, которые помогали разбирать завалы после авианалётов: «Ребята были совсем молоденькие, только-только прибыли из Сибири и на фронте ещё не были». Губчевский решил отблагодарить их, повёл по Эрмитажу, рассказывал, как они смотрели на него с восторгом, внимательно слушали и представляли себе яркий свет, прекрасные лица, изысканные движения, красоту, покой и наслаждение: «Это была самая удивительная экскурсия в моей жизни, и, оказывается, пустые рамы впечатляют, завораживают, возбуждают воображение, усиливают внутреннее зрение».

Пустота превращалась в тайное знание. Люди сосредоточенно, пристально вглядывались в загадочное пространство, заключённое в раму. Можно представить себе, как это было: промороженные за зиму стены Эрмитажа, покрытые инеем сверху донизу; шаги, гулко

Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 100