Автобиография большевизма: между спасением и падением - Игал Халфин

Ознакомительная версия. Доступно 49 страниц из 323

– в личном разговоре со мной после заседания в понедельник вечером 8 октября – исключительно на Лядова и Емельянова!

Какое мужество!.. Какая товарищеская честность и солидарность у вас всех…

И тотчас после этого, шепнув друг дружке на ухо, без публикаций, без обычных объявлений, без извещения меня, вы наспех и скорую руку сколотили пародию на общее собрание нашего коллектива – которое, кстати сказать, кажется, не было вот уже целый год, – и потихоньку утвердили это постановление.

На мою просьбу созвать настоящее общее собрание членов коллектива, чтобы дать вам возможность объясниться, а мне указать действительные причины и подоплеку моего исключения из университета и, кстати сказать, дать должную оценку вашему трусливому поведению, вы как-то пробормотали в ответ, не то смущаясь, не то стыдясь, не то кого-то опасаясь и боясь, что это невозможно, ибо дело решено уж будто бы совсем окончательно, что никто теперь уже не в силах и состоянии ни обсудить его, ни пересмотреть, ни отменить его. Почему?

Три года вот уже, как я работаю в Свердловском университете. Я проводил и провожу кружки на всех созывах 3-годичного курса, на 2 последних краткосрочного, на I лекторской Зиновьевского университета по специальной командировке ЦК партии, – и никто еще до сих пор не посмел мне сказать, что мой подход к историческим событиям при работе в кружках чем-нибудь расходится с общепартийным или обычным марксистским. И все ваши выпады с этой стороны на мой адрес – сплошной вымысел или пустая ложь!

Весною при чистке – открытой и публичной – никто не посмел мне сделать ни одного упрека в добросовестности моей работы, кроме формальной придирки в отсутствии специальной работы по своему предмету. И по данному вопросу мои объяснения оказались вполне достаточными. Я был утвержден.

И тогда, как и теперь, как и раньше, никогда я не скрывал ни своих, отдельных взглядов, ни своих убеждений, которые, в общем и в целом, вполне соответствовали и теперь вполне совпадают с общепартийной линией.

Какой я есть теперь, таким я был тогда, когда вы меня принимали в число научных сотрудников Свердловского университета.

Что же изменилось?

Я думаю, что вы даже сами не отдаете себе отчета в том, что наделали. В самом деле, не говоря уже о том, что вы меня лишаете всякой возможности защищаться в Институте Красной Профессуры или возможности поступить еще в какой-либо другой ВУЗ – самой формой исключения вы превращаете меня в партийно-подозрительного, вы отдаете меня под какой-то внутрипартийный надзор, если не больше, ибо какому же это дураку непонятно, что одно упоминание имени Богданова в какой угодно связи теперь у очень многих немедленно вызывает лихорадочную дрожь и призрак какой-то мифической контрреволюции, в которую, признаться, большинство из вас само не верит.

В чем же, однако, вы меня обвиняете?

Что такое эта пресловутая моя богдановщина, которая вызвала у вас такой трусливый ужас?

Я не знаю, за что арестован сам Богданов, но глубоко убежден, что это чисто случайное явление, вызванное скорее чисто предупредительными и разведочными мерами, нежели его личной контрреволюционностью и враждебностью нашему Советскому строю. Так или иначе – это даже неважно в данном случае. Все это ведь скоро обнаружится. Но допустим даже, что он сам или кое-кто из его последователей в чем-нибудь провинился, с изменением его точки зрения оказался в глубоком противоречии с нуждами и ходом нашей революции.

Так что из этого? И причем здесь я?

Разве от неудачного или неправильного применения какого-либо научного метода сам метод теряет свое значение, лишается своей силы?

Не помните ли вы, как сам Гегель применением своей диалектики полностью оправдал прусское феодально-бюрократическое государство? И разве после этого ценность его метода понизилась, сила его притупилась? Разве это помешало Марксу великолепно использовать диалектику в интересах пролетариата и превратить ее затем в сильнейший инструмент классовой борьбы рабочего класса?

Разве тем, что кое-кто из современных ученых искусно применяет теорию Эйнштейна (да и он сам, кажется, порой), пытаются реабилитировать разного рода отжившую и реакционную чепуху, разве от этого сам принцип относительности теряет свою методологическую ценность?

Понятно, что неудачное применение самого метода – при резко неправильных выводах – может на время дискредитировать его, особенно в глазах людей, привыкших всегда знакомиться с новыми научными открытиями из вторых, а то и третьих и четвертых рук.

Что и говорить! Неудачное применение неистовым Виссарионом гегелевской диалектики для оправдания русского самодержавия и крепостного строя надолго оттолкнуло от этого плодороднейшего научного метода целое крыло молодой русской социалистической интеллигенции эпохи 30‐х и 40‐х годов.

Но разве от этого – я повторяю – сама диалектика потеряла свою силу и ценность?

А между тем, что вы знаете об организационном методе? Что вы слышали об организационной точке зрения? И что вы понимаете в этой организационной науке?

Если опросить вас всех, начиная от Лядова и Вегера и кончая последней пешкой среди научных сотрудников, в чем суть тектологического метода, в чем его сила и значение, – никто, клянусь Марксом, никто из вас толково на это не ответит, ибо никто из вас этого не знает, никто об этом даже не читал.

Вы все заладили, как сороки, то и дело повторяете, как попугаи, шаблонно-избитые словечки об эмпириомонизме, об идеализме, о махизме и всякой прочей ерунде, взятой напрокат, на веру, без внутреннего смысла, без критики и без проверки, без ума и без понятия.

А я? Я считаю организационную науку величайшим и гениальнейшим завоеванием человеческого ума XX столетия, появление и развитие которой всецело подготовлено всей предыдущей теоретической работой, работой Маркса и Энгельса и всей практикой международного рабочего движения. И, кстати сказать, именно практика русского большевизма поразительно блещет моментами своей интуитивной тектологической чистотой. Недаром же Богданов в прошлом большевик! Что и понятно, ибо по существу, с точки зрения Тектологии, всякая правильно решенная задача и решена на основании тех или других тектологических принципов и схем, сознают ли это люди или нет.

В том-то и сила организационной науки, что она, выражаясь словами Энгельса, не представляет собой какой-то радикальнейший душеспасительный рецепт, а наоборот, лишь раскрывает в своих формулах действительно существующие отношения людей между собой, людей к вещам и вещей между собой.

Так я думаю! И никогда я не боялся открыто высказывать эти взгляды, и теперь определенно и твердо их подтверждаю, ибо между ними и моей партийной практикой до сих пор еще никакого противоречия не было.

Представляя собой почти чисто естественную, экспериментальную научную дисциплину, скорее всего даже всеобщую научную методологию,

Ознакомительная версия. Доступно 49 страниц из 323